Ричарда я заметила в дальнем правом углу. Человека шести футов ростом легче заметить в толпе, чем меня с моими пятью футами тремя дюймами. Он стоял спокойно, глядя на идущую толпу. Ни скуки, ни нетерпения в нем заметно не было — казалось, ему нравится смотреть на людей. Сейчас он следил за пожилой парой, как раз проходящей во внутренние двери. У женщины была трость, и шла эта пара мучительно медленно. Я оглядела толпу. Все остальные были моложе, шли уверенным или торопливым шагом. Ричард высматривает жертв? Добычу? В конце концов, он же вервольф. Получил когда-то укол неудачной вакцины от ликантропии. Вот почему я никогда себе этих прививок не делала. Одно дело если боком выйдет прививка от гриппа, но раз в месяц покрываться шерстью… Спасибо, не надо.
А он сам понимает, что смотрит на толпу, как лев на стадо газелей? А может, пожилая пара просто напомнила ему собственных бабушку с дедушкой? Черт побери, я ему приписываю мотивы, которые только в моей подозрительной черепушке и существуют. По крайней мере, так мне хотелось бы думать.
Волосы у него каштановые. На солнце они блестят золотыми прядями с легким медным оттенком. Я знаю, что у него они до плеч, но он что-то с ними сделал, как-то зачесал назад, и они кажутся очень короткими и плотно уложенными. При таких волнистых волосах это непросто.
Костюм у него был какого-то сочного оттенка зеленого. Почти любой мужчина в зеленом костюме будет похож на Питера Пэна, но на Ричарде костюм смотрелся как надо. Подойдя ближе, я разглядела, что рубашка у него очень бледно-золотистая, а галстук зеленый, но темнее костюма, с красными рождественскими елками. Я могла бы съязвить насчет галстука, но сама в красном и зеленом и с серебряным ангелом на лацкане… Нет уж, лучше промолчать.
Он увидел меня и улыбнулся — улыбка светлая и яркая на фоне непроходящего загара. Фамилия у него голландская — Зееман, но что-то в его генеалогии есть неевропейское. Не белобрысое, не светлое, не холодное. А глаза у него карие-карие, шоколадные.
Он взял меня за руки, мягко притянул к себе. Губы его мягко коснулись моего рта — короткий, почти целомудренный поцелуй.
Я шагнула назад, перевела дыхание. Он держал меня за руку, и я ничего не имела против. Рука у меня замерзла, а у него была очень теплая. Думала я у него спросить, не собирается ли он съесть пожилую пару, но не стала. Обвинить его в кровожадных намерениях — так можно и вечер испортить. Кроме того, ликантропы обычно не осознают, когда действуют не по-человечески. Если им на это указать, они обижаются. Обижать Ричарда я не хотела.

- А ты знаешь, эта музыка очень сексистская, - сказал он.
Я задумалась, потом кивнула:
- Угу.
- А тебе все равно нравится?
Я кивнула.
Он чуть прищурился:
- Я считал, что тебе это может показаться оскорбительным.
- Мне есть из-за чего переживать кроме того, отражают ли "Парни и девушки" достаточно сбалансированное мировоззрение.
Он рассмеялся коротко и счастливо:
- Вот и хорошо. А то я думал, что мне придется выбрасывать коллекцию Роджерса и Хаммерштейна.
Я всмотрелась ему в лицо, пытаясь понять, не дразнит ли он меня. Кажется, нет.
- Ты, в самом деле, собираешь записи Роджерса и Хаммерштейна?
Он кивнул, и глаза у него стали ещё ярче.
- Только Роджерса и Хаммерштейна или все мюзиклы?
- Всех у меня ещё нет, но вообще-то все.
Я помотала головой.
- А что такое?
- Ты романтик.
- Ты так говоришь, будто это плохо.
- Вся эта фигня насчет "долго и счастливо" хороша на сцене, но к жизни мало имеет отношения.
Теперь пришла его очередь всматриваться мне в лицо. Наверное, увиденное ему не понравилось, и поэтому он нахмурился.
- Ты предложила идти в театр. Если ты все это не любишь, зачем мы сюда пришли?
Я пожала плечами:
- Когда я попросила тебя о свидании в цивильной одежде, я не знала, куда тебя повести. Хотела, чтобы было необычное. А к тому же я люблю
мюзиклы. Просто я не думаю, что они отражают реальную жизнь.
- А ты не такая крутая, как хочешь изобразить.
- Такая, такая.
- Не верю. Я думаю, ты эту фигню насчет "долго и счастливо" любишь не меньше меня. Ты просто боишься ей верить.
- Не боюсь, просто проявляю осторожность.
- Слишком часто разочаровывалась?
- Может быть. - Я скрестила руки на груди. Психолог сказал бы, что я замкнулась и прервала общение. Ну и пошел бы он на фиг, этот психолог.
- О чем ты думаешь?
Я пожала плечами.
- Расскажи мне, пожалуйста.
Я поглядела в эти искренние карие глаза и захотела поехать домой одна.
Но вместо этого сказала:
- "Долго и счастливо" - это ложь, Ричард. И стало ложью ещё тогда, когда мне было восемь.
- Когда погибла твоя мать.
Я только молча посмотрела на него. В мои двадцать четыре рана этой первой потери ещё кровоточила. С ней можно свыкнуться, терпеть, выносить, но
избавиться - никогда. И никогда уже не поверишь по-настоящему, что на свете есть добро и счастье. Не поверишь, что не спикирует с неба какая-нибудь
мерзость и не унесет его прочь. По мне лучше дюжина вампиров, чем бессмысленный несчастный случай.
Он взял мою руку, которой я сжимала его плечо.
- Обещаю тебе, Анита, - я не погибну по твоей вине.
Кто-то засмеялся - низкий хохоток, пробегающий по коже, как прикосновение пальцев. Такой ощутимый смех мог быть только у единственного
существа в мире - у Жан-Клода. Я обернулась - и увидела его посреди прохода. Как он подошел, я не слышала. Движения не ощутила. Просто он появился как по волшебству.
- Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать, Ричард.

— Я тебе не принадлежу, Жан-Клод, — сказал Ричард. — Я второй в иерархии стаи. Прихожу и ухожу, когда хочу. Вожак аннулировал свой приказ о подчинении тебе, когда из-за тебя я чуть не погиб.
— Вожак вашей стаи был очень огорчен, что ты выжил, — любезным тоном отозвался Жан-Клод.
— А зачем вожаку смерть Ричарда? — спросила я.
Жан-Клод посмотрел на Ричарда, мне за спину.
— Ты не сказал ей, что участвуешь в битве за власть?
— Я не буду драться с Маркусом.
— Тогда ты умрешь.

Мне что, надо поцеловать Ричарда на прощание? Мы уже больше не помолвлены. Самая короткая помолвка в истории человечества. Да, но мы все ещё встречаемся. Я все ещё его люблю. Это заслуживает хотя бы поцелуя, если не говорить ни о чем другом.

Обычно люди вверх не смотрят. Миллионы лет эволюции приучили нас на небо не обращать внимания. Там нет таких тварей, что могли бы напасть на нас. Но это же не значит, что никто не может спрыгнуть на нас сверху.
Над расселиной простиралась ветка дерева. Луч фонарика показал на коре свежие царапины. Оборотень взобрался по коре и поджидал проходящего человека. Засада, ожидание, убийство.
— Дольф, можешь подойти на минутку?
Дольф осторожно спустился по склону. Наверное, не хотел повторять мой номер на бис.
— Ты знаешь, что это? — спросил он.
— Оборотень.
— Объясни. — У него был уже наготове верный блокнот с авторучкой.
Я объяснила, что нашла и что думаю.
— У нас не было случая с диким ликантропом с момента образования нашей группы. Ты уверена?
— Уверена, что это оборотень, но я не говорила, что это ликантроп.
— Объясни.
— Все ликантропы — оборотни по определению, но не все оборотни — ликантропы. Ликантропия — это болезнь, которой можно заразиться после нападения или после прививки неудачной вакциной.

- Я сегодня узнала, что вашего альфа-самца зовут Маркус. Что идет борьба за главенство. Маркус хочет смерти Ричарда. Ричард говорит, что
драться с ним не будет.

- Я в эту ночь видела ликантропов, Ронни. - Я встряхнула головой. - И в них не было ничего человеческого. Даже близко.
- Значит, он не человек. У каждого свои недостатки.

Я сидела в снегу на заднице и смотрела на тело. Пусть себе смеются, если им хочется, — это действительно смешно. А труп — нет.
Он лежал на спине. На него светила луна, отражаясь от снега, и все предметы были освещены, как днем. В кармане комбинезона у меня был фонарик, но здесь он не был нужен. Или мне не хотелось им пользоваться. Я уже достаточно видела — пока что.
По правой стороне лица шли рваные борозды. Коготь полоснул его через глаз, расплескав по щеке кровь и сгустки глазного яблока. Нижняя челюсть раздроблена, будто её схватила и сжала гигантская рука. От этого лицо казалось незаконченным, будто половинным. Это было невероятно больно, но умер он не от этого. Тем хуже для него.
Горло вырвано — это, наверное, и было смертельной раной. Кожи, мяса и прочего просто не было — торчал тускло-белый позвоночник, будто человек проглотил призрака, и тот не вышел обратно. Камуфляжный комбинезон на животе был сорван, и лунный свет бросал глубокую тень на разорванную ткань. Повреждений под ним мне не было видно. А смотреть придется.
Я предпочитаю ночные убийства. Темнота скрадывает цвета. Ночью все кажется не таким реальным. А посвети — и цвета вспыхнут: кровь алая, кость искрится, жидкости не темные, а зеленые, желтые, коричневые. Освещение позволяет их различать. Сомнительное, в лучшем случае, преимущество.

- Ты слишком давно сдерживался, Джейсон, - сказал Каспар. - Луна встает, Джейсон. Ты чуешь страх этой женщины? Запах её тела - слышишь? Ты же знаешь, что хочешь её.
- Нет! - Он опустил голову до пола, вытянув руки и подтянув под себя колени. Потом потряс головой, прижимаясь лицом к камню. - Я вам не буду устраивать шоу, как стриптизер с панели!