Название: "Mea culpa"
Авторы: Полина-Павла Паршакова
Разрешение: Получено
Краткое содержание: Четырнадцатый век от Рождества Христова. Молодого монаха-францисканца брата Даниэля орден и Папа отправляют одним из инквизиторов во Флоренцию, где он встречает дочь тамошнего вельможи – Амаранту Перуцци. Их отношения невозможны, влечение к ней греховно, но даже не это станет главным испытанием для инквизитора. Судьба и человеческие интриги заставят его сделать страшный выбор – между Богом и возлюбленной: её отца обвиняют в ереси, а её саму в колдовстве.
Предупреждение: вампиры
Размещение: не копировать на другие ресурсы без разрешения автора
Работа на литературный конкурс "Трансильвания -2012"(ШОРТ-ЛИСТ)

И если болью страстной
Злее, чем всегда, любовь меня палит, –
Лик смерти защитит
Меня верней, чем сердце защищает:
Туда, где смерть, любовь пути не знает.

~ Шотландия. Наши дни.
Как только за последним учеником закрылась дверь классной комнаты, Дэниэл, больше известный в школе как мистер Росс, поднялся со стула и, прихватив пачку эссе, также направился к выходу, на ходу свободной рукой натягивая куртку. Несмотря на прохладную мартовскую погоду, он вовсе не нуждался в верхней одежде, однако привычка стараться привлекать к себе как можно меньше внимания, как всегда, возобладала.
А его нельзя было назвать незаметным. Помимо причитавшегося ему по статусу и выполняемой роли учителя внимания, он обладал весьма примечательной внешностью: чрезвычайно бледная, даже для этих мест, кожа, глаза, подозрительно менявшие оттенок от пугающего чёрного до гипнотического ртутно-серого, каштановые волосы, на солнце отливавшие удивительной огненной рыжиной, полные, алые губы, в уголках которых, казалось, навечно затаилась скорбь, шесть футов два дюйма роста и голос, глубокий и богатый, способный одним словом довести услышавшего его до смертного греха. Ах, конечно же, Дэниэл Росс был необычайно красив. Это была яркая, ослепительная даже, красота, но вместе с тем она казалась холодной, отчуждённой. Её приятно было созерцать, как приятно созерцать звёзды через подзорную трубу, но вот прикоснуться к ней, как и к звездам, могли желать только безумцы или отчаянные мечтатели. То же можно было сказать и про его сестру, с которой он жил, что благочестивые жители этого города находили несколько подозрительным: подумать только, двое молодых, чрезвычайно привлекательных людей, судя по приобретённому ими дому, не лишённых достатка, не состояли в браках и, судя по всему, не проявляли к этому никакого интереса.

Слушая грамотную английскую речь Дэниэла, никто не мог догадаться о том, что родом он вовсе не с Британских островов и даже не из Соединённых Штатов, а с юга Франции. Сам он утверждал, что провёл юность в Эдинбурге, где окончил университет и получил степень по истории. И он действительно это сделал. И не раз. И не только в там.
У Дэниэла и его сестры была тайна. И тайна эта заключалась вовсе не в том, что они не доводились друг другу кровными родственниками…
Школьная стоянка ещё была полна. Почему-то по пятницам, в отличие от прочих дней недели, ученики не слишком спешили покидать территорию альма-матер. Они, как случайные частицы, кружили между автомобилями и скамейками, перебрасываясь шутками и претензиями, делясь друг с другом планами на выходные и ссорясь, неумело флиртуя, беззастенчиво покуривая сигареты, наслаждаясь юностью и свободой и даже не осознавая ценность всего этого.
Продвигаясь к своей машине, Дэниэл мягкими улыбками отвечал на приветствия и прощания. Аккуратно уложив работы учеников на заднее сидение «Форда», он завёл мотор и поспешил покинуть парковку, направляясь из предместий Далкита, где и находилась Сэнт-Дэвидс Хай, в которой он вот уже два года преподавал историю, в сторону Ньюбатл роуд.
Путь домой не занял много времени, так как ограничение скоростного режима было одним из немногих правил, которые позволял себе нарушать Дэниэл Росс. Взгляд его легко, едва касаясь, скользил по мелькавшим зданиям и богатой зелени, но ни за что не пытался зацепиться; внимание было рассеянным настолько, насколько может быть у подобных ему созданий. Он глубоко погрузился в свои воспоминания, часть из которых были смутными, полузабытыми, другие – живыми и яркими. Некоторые из них несли мрачную печать ужаса и страданий, другие – благоуханный след нежной грусти.
Он вспоминал о своём бедном детстве, о ранней юности, проведённой за учением и усмирением плоти, о молодости, которая никак не могла закончиться. Перед его мысленным взором вставали образы встреч с первой возлюбленной, так и оставшейся единственной, с Элиан, в которой он отчасти увидел самого себя – запутавшегося, раздираемого противоречиями, отчаявшегося.
Дэниэл был так сильно погружён в свои мысли, что не заметил знаков, свидетельств присутствия, без которого томился и которое страстно желал лицезреть многие годы.
Поднявшись по ступенькам крыльца, он тихо открыл дверь, вступил в дом и замер, почувствовав, как его окутывает облако мучительно-приятного трепета.
Из кухни бесшумно вышла та, которую все считали его сестрой, но которая на самом деле была его дочерью – Элиан – и, подтверждая его догадку, тихим, встревоженным голосом произнесла:
- Дэниэл, тебя ожидает гостья.
Весь воздух покинул его лёгкие в одном резком выдохе. Он знал, что посетить его могла только одна женщина.
- Salve, frate Danielle! – услышал он тягучий и сочный, как плоды с древ Райского сада, голос. Если бы его сердце ещё могло биться, то в тот момент непременно взорвалось бы от той силы, с которой гоняло бы кровь.

~ Италия. 1311 год.
Весна в тот год выдалась особенно жаркой. Молодой монах-францисканец смахнул ладонью со лба пот и с неодобрением посмотрел на обувь одного из своих спутников – брата Гонтрана. Тот явно был привязан к миру бренных вещей: туника его была сшита из тонкого полотна, а плащ – из мягкой шерсти, которая более подходила для одежды какого-нибудь богатого горожанина или дворянина, но главное обувь – не простые, скромные сандалии, кои полагалось носить всякому представителя нищенствующего ордена, а удобные кожаные башмаки. Брат Даниэль был наслышан о развращённых нравах доминиканцев, без зазрения совести предававших идеалы своего великого учителя – Святого Доминика, – и знал, что имелось немало оснований для неприязни и даже вражды между их орденами. Понимал он и что его приставили третьим к двум монахам-доминиканцам в надежде, что кротость, которой славились францисканцы, сможет смягчить недоверие и отвращение населения Флоренции к инквизиции.
Чуть меньше месяца назад брат Даниэль с благословения своего наставника, мессира Кератри, совершал паломничество в Ассизи, куда отправился, чтобы поклониться мощам святого Франциска и встретиться с братьями из Сакро Конвенто. Именно тогда ему было передано послание папы, в котором говорилось, что Святой престол ожидает от него не позднее праздника обретения Святого Креста прибытия во Фьезоле . Там он должен был встретиться с братьями Гонтраном и Сельеном из ордена Святого Доминика, а после отправиться с ними во Флоренцию и заняться делом инквизиции. Монах был поражён тем, какую честь ему оказывал и какую ответственность на него возлагал кардинал Рима. Дело это было весьма сложным, требовало специальной подготовки и большого опыта, а брат Даниэль ранее им не занимался. Он был помощником инквизиторов сперва в Альби, а затем и Ломбардии – это правда, – но сам инквизиторской должности никогда не занимал, так как был молод и не считал себя достойным для выполнения подобной миссии. Он даже толком не знал языка тех мест, куда его направляли: в Тоскане говорили на своём собственном диалекте, отличном от языка Милана, Мантуи и Павии, который Даниэлю удалось выучить за последние два года. Позже ему пришло письмо, в котором говорилось, что сам генеральный министр братства предложил Папе его кандидатуру и поручился за него. Он не мог отказаться, хотя и был смущён.
Три дня он коленопреклонённым провёл у раки с останками святого основателя и покровителя своего ордена, моля того о даровании силы, мужества и мудрости, чтобы достойно выполнять возложенную на него роль в соответствии с главным девизом инквизиции – misericordia et justitia – милосердно и справедливо.
Прибыв во Фьезоле, он вежливо отклонил любезное приглашение епископа разместиться в епископском дворце до приезда остальных инквизиторов, а стал ждать братьев Гонтрана и Сельена в недавно выстроенном монастыре Сан Франческо. В отличие от Даниэля, доминиканцы не оказались столь пунктуальными и вступили в пределы города лишь десятого мая – ровно неделю спустя установленного Его Преосвященством срока. Нельзя сказать, что знакомство с монахами, которым предстояло стать соратниками в весьма непростом деле, прошло так, как хотелось бы Даниэлю.
Брат Сельен, высокий и статный провансалец лет сорока пяти, принёс извинения, сказав, что его задержали дела в Тулузе. Даниэль, прекрасно знавший, насколько неспокойным является тот регион, отнёсся с пониманием к монаху. Однако брат Гонтран, бывший немногим старше Даниэля, с другой стороны, не пытался даже изобразить раскаяния и сожаления по поводу своей задержки, достойных оправданий которой не было. Кроме того, его хищная, вызывающая улыбка, столь не подходившая образу смиренного служителя Господа, вызывала неприятное чувство и желание брезгливо поёжиться. Францисканец встречал ранее немало подобных людей, которые не столько стремились служить Богу, сколько использовали своё положение для удовлетворения личных мелочных нужд, оскверняя сан и пороча авторитет Церкви.
И вот двенадцатого мая трое новых инквизиторов в сопровождении охраны из семи человек вступили в пределы Флоренции, где им предстояло приступить к выполнению весьма почётной миссии – розыску и уничтожению ереси и тех, кто её распространяет. Город, словно намеренно стараясь оправдать собственное название, цвёл и этим восхитил троих монахов, отчего-то не усмотревших в стремлении жителей столицы Республики возводить роскошные здания проявления vanitas – тщеславия.
Трое монахов, к скрытому неудовольствию брата Даниэля, который предпочёл бы находиться в стенах монастыря своего братства, разместились в монастыре при храме Санта Мария Новелла. Приор его, по мнению францисканца, выразил уж чрезмерное радушие и даже подобострастность, принимая их и заверяя, что вверенные его попечению братья готовы оказать всю возможную помощь.
Ко времени появления инквизиторов в городе обычные подготовительные меры были сделаны: духовные власти извещены, в какой срок им следовало собрать народ, и избрали помощников, власти светские отвели место для судилища и расширили городскую тюрьму. И всё же братьям Даниэлю, Гонтрану и Сельену предстояло сделать ещё немало, прежде чем они могли приступить к выполнению своей непосредственной миссии: назначить комиссаров, так как вверенная территория даже для них троих была чрезвычайно велика, найти достойных советников и нотариусов, отобрать хороших шпионов и изучить архивы, чтобы отобрать лиц, наиболее подходивших для розыска.
Епископ настойчиво приглашал троих монахов посетить приём, устраиваемый в своём городском дворце местным вельможей – неким Натанаэле Перуцци – по случаю дня рождения его любимой супруги. Францисканец считал недостойным своего сана участие в столь суетных и пустых мероприятиях, однако епископ настоял:
- Вам во всех отношениях будет чрезвычайно полезно познакомиться с самыми почтенными людьми этого города, кои непременно будут присутствовать в доме Перуцци. – угодливым тоном произнёс он, мгновенно распознав, с кем из инквизиторов у него может возникнуть более всего проблем. Епископская должность всегда более располагала к политической деятельности, чем к священнической, поэтому не было ничего удивительного в том, что занимали её люди часто очень далёкие от высоких идеалов Церкви – продажные лихоимцы и сластолюбцы. Брат Даниэль был не настолько наивен, чтобы не распознать подобную личность в епископе Флоренции и Фьезоле, Луке Боргезе, и всё же поддался его уговорам, с неохотой признав их правоту.
Городской дом Перуцци, более чем справедливо называвшийся дворцом, оставил совершенно равнодушным молодого францисканца. В свои двадцать три брат Даниэль повидал немало роскоши, но познать её не стремился. Бедность была ему гораздо лучше знакома. Он родился в мятежном и несчастном Каркассоне в семье ткача. Мать его и старший брат скончались от бродившей в тут пору по Европе чумы, когда ему ещё не было и четырёх лет, а в день, когда исполнилось девять, отца-катара казнили как еретика. Инквизитор, отправивший Даниэля-старшего на костёр, мог поступить так же и с его сыном, посчитав, что тот уже успел заразиться ересью и не может быть спасён, однако его восхитила внешность мальчика – утончённая и изысканная – совершенно не подходившая для отродья простого горожанина. Подумав, что мать Даниэля вполне могла согрешить с каким-нибудь проезжим дворянином или рыцарем, инквизитор решил отправить ребёнка в Валь – францисканский монастырь, в стенах которого и сам некогда нёс послушание.
В Вале Даниэля быстро взял под своё крылышко Сезар Кератри – настоятель, зорко следивший за сохранением чистоты морали и нравственности во вверенной ему обители. Едва увидев мальчика, он воскликнул:
- Один волос его способен разжечь ярое пламя костра, на котором будут гореть отступники! Господу было угодно, чтобы этот ребёнок присоединился к нам. Порой и больное дерево приносит здоровые плоды.
Вдохновенно принялся настоятель Валя за воспитание Даниэля и оказался удовлетворён результатами своих трудов, впрочем, и юный монах выказал небывалое усердие в учении и ревностном служении Богу и его Церкви, беспрекословно следуя правилам, не избегая труда ни физического, ни духовного, строго соблюдая посты, неустанно молясь. Он вырос в деятельного и энергичного в своём рвении к истинной вере, спокойного и невозмутимого, бесстрашного, но не безрассудного, невосприимчивого к лести и иным искушениям молодого человека – в общем, такого, каким и должен был быть, по мнению Бернара Ги , настоящий инквизитор. Орден с полным правом мог им гордиться.
Он ненавидел еретиков так сильно, как только может ненавидеть тот, кто некогда был вскормлен ими и отнят у них, кому с детства внушали, что душа его находится в особой опасности, так как ересь была впитана им с молоком матери.
В его сознании вера уже давно подменилась культом, между которыми он не видел разницы, как и не понимал, что ревностно служит вовсе не Господу, а Святому Престолу, уже многие века отнюдь не славившемуся своей добродетельностью.
На приёме у Перуцци он категорически отказывался от изысканных закусок и вин, а просил лишь воды. Не отходивший от него ни на шаг и зорко за всем следивший Лука Боргезе всё более убеждался, что этот монах не способен заключать сделки с совестью, а потому договориться с ним будет невозможно. Оставалось одно – найти его ахиллесову пяту. И если бы для этого потребовалось даже уничтожить любимца главы Францисканского ордена, епископ готов был пойти на это. В конце концов, Флоренция была его родным городом, многие поколения Боргезе рождались здесь и умирали, служили этому городу, и он не намерен был находиться под пятой у какого-то ничтожного, фанатичного монашка.
Епископ Флоренции был достаточно важной персоной, чтобы не ожидать полвечера, пока хозяин дома одарит его вниманием, и вскоре тот, и правда, с тонкой улыбкой уверенно подошёл к священнику и его мрачному, но красивому спутнику, учтиво поприветствовав обоих.
Как известно, Натанаэле Перуцци старался избегать участия в политических интригах, насколько это ему позволяли его статус, положение в обществе и финансовые интересы его семьи, и больше интересовался искусством: покровительствовал Джотто ди Бондоне (заказал ему портреты жены и дочери) и даже находился в приятельских отношениях с Данте Алигьери, пока того не изгнали из города. В целом, во Флоренции любили Перуцци, более чем заслуженно называя его uomo d’onore – человеком чести.
- Ааа, синьор Перуцци, позвольте представить вам брата Даниэлле – одного из славных инквизиторов, недавно присланных нашим заботливым понтификом, – с деланным восторгом и удовольствием изрёк епископ.
- Рад видеть вас, – вежливо ответил Перуцци. – Я думал, во Флоренции больше не осталось ереси, – заметил он.
- Быть может, – мягко произнёс монах, – однако она множится на севере итальянских земель, вынуждая инквизиторов тех мест действовать твёрдо и жёстко. Поэтому крысы могут побежать сюда в поисках спасения, разнося с собой заразу.
- Что ж, вы правы, правы… – с лёгким кивком согласился Натанаэле, а после перевёл взгляд куда-то за плечо собеседника и нежно улыбнулся. – О, а вот и мои дорогие жена с дочерью.
Даниэль обернулся и увидел с улыбками направлявшихся в их сторону двух изысканно одетых женщин. Одна из них была постарше: её яркая внешность и дорогой наряд, равно как и лёгкая, кокетливая улыбка, вызывали восхищение. Но вниманием инквизитора целиком и полностью завладела младшая. Чрезвычайно, даже для аристократки, роскошное и яркое платье из венецианского пурпура, отделанное вышивкой из золотых нитей, не затмевало её красоты. Её белая, сияющая, как жемчуг, кожа, на щеках тронутая застенчивым румянцем, мягкие, полные губы, бархатно-тёмные глаза и ореховые волосы, свободной, тяжёлой волной спускавшиеся до поясницы, а ещё скромно сложенные на животе тонкие руки – всё это покоряло. Она была так красива, так мучительно прекрасна, что инквизитор оказался сокрушён. Несколько непозволительно долгих минут он взирал на неё со святотатственным благоговением и восторгом, не замечая, что с алчным интересом и неуместным весельем за ним наблюдают епископ и брат Гонтран. К этому времени Натанаэле уже, извинившись, оставил их и направился к супруге и дочери.
- Ей семнадцать лет, представьте себе, и до сих пор не замужем, что просто неслыханно! – вкрадчиво и злобно, как змея, зашептал на ухо францисканцу епископ, отвлекая его от созерцания девушки.
- Отчего же так? Уверен, нашлось бы немало охотников составить ей партию, – со спокойствием, стоившим ему неимоверных усилий, ответил тот.
- Да желающих-то жениться на ней предостаточно, но сам Перуцци никак не хочет расстаться с дочерью. Она – его единственное чадо. До появления на свет Амаранты у синьоры Перуцци было несколько выкидышей, а двое младенцев и вовсе появились на свет мертворождёнными. После всего этого рождение здоровой дочери является настоящим чудом. – От монаха не укрылось то, как многозначительно произнёс последнее слово епископ, и, будучи человеком прямым, он открыто спросил:
- Уж не хотите ли вы сказать, ваше святейшество, что синьора Перуцци обращалась за помощью к тёмным искусствам? – Если у епископа имелись серьёзные подозрения и свидетельства чьего бы то ни было участия в богопротивных действах, ему следовало прямо заявить об этом. Но он лишь пожал плечами и желчно улыбнулся.
Францисканец вновь перевёл взгляд на дочь хозяина дома. Рядом с ней стоял привлекательный молодой человек и смеялся, она отвечала мягкой улыбкой и взглядом из-под опущенных ресниц. Казалось, они хорошо проводили время в компании друг друга. Неприятное чувство, словно сорняк, проклюнулось у монаха внутри. Если бы брат Даниэль был более искушён в вопросах отношений с противоположным полом, то понял бы, что его терзала нежданно вспыхнувшая ревность, и всё же он был достаточно сведущ, чтобы распознать в этом чувстве греховность и недопустимость. Как опытному садовнику, искренне полагавшему, будто знает, как дóлжно ухаживать за садом своей бессмертной души, ему были известны и лучшие средства изничтожения сорняков: умерщвление плоти посредством молитв, поста и физического труда.
- Юноша, который стоит рядом с синьориной Перуцци, Джакомо Барди – сын лучшего друга синьора Перуцци, Эмануэле Барди. Он беззаветно влюблён в девушку, как и многие, впрочем. Натанаэле не возражал бы породниться со старым приятелем, вот только его избалованная, своенравная дочь не согласна. Он ей ни в чём не отказывает.
Даниэль вновь взглянул на девушку, стараясь увидеть в ней то, о чём только что сказал епископ, но не смог. Ни в её тонкой улыбке, ни в позе, ни в скупых жестах, в отличие от таковых её матери, не было ни намёка на кокетство.
- А тот, с кем разговаривает сейчас синьор Перуцци, – Франческо Боллаи, его кузен. Как и его двоюродный брат, является одним из самых владетельных магнатов в нашей республике. А вот там – Амилькаре Туччи, который является достославным членом Совета старейшин. У окна стоит Альфонсо Гвиди. Его семья некогда возглавляла одну из крупнейших консортерий. Рядом с ним прибывший недавно из Милана Пётр Сальмоираги… – как старая сплетничающая кумушка, рассказывал францисканцу о присутствовавших епископ, но строптивое в этот вечер внимание того непременно возвращалось к дочери хозяина дома. – Как я и говорил, в доме Перуцци всегда собираются самые уважаемые люди.
Вскоре начался ужин. Из почтения ли к трём инквизиторам или же, скорее, из-за страха перед ними, он, вопреки обыкновению, не проходил весело и шумно. Даже музыканты не решались играть громко, циркачам же и вовсе запретили выступать.
Брат Даниэль ничего не ел, так как предлагаемые яства были слишком изысканны для его желудка, и ничего не пил, напиваясь лишь видом прекрасной Амаранты Перуцци и насыщаясь приятной беседой с сидевшим рядом Петром Сальмоираги. Пётр много путешествовал, посетил немало святых мест и, не стесняясь, делился впечатлениями с францисканским монахом, любезно рассказавшим о своём недавнем визите в Сакро Конвенто. Пётр участливо отметил, как красив и самобытен язык Тосканы, но и как непросто его осваивать. Брат Даниэль благожелательно улыбнулся и едва заметно кивнул, но тут почувствовал на себе чей-то взор. Надо сказать, что тот вечер многие то и дело поглядывали на троих монахов, особенно на Даниэля, скромное францисканское одеяние и слишком яркая для духовного лица внешность которого привлекали к себе больше всего внимания. Но этот взгляд был иным. Он исходил от той, которая сама была объектом пристального внимания присутствовавших в этот вечер в доме мужчин и молодого монаха в том числе. Даниэль резко повернул голову влево и на самый краткий миг встретился взглядами с Амарантой. Она поспешно опустила глаза и покраснела, словно её застали за чем-то непристойным. Монах видел, как раскрылись её губы, и почти мог слышать сорвавшийся с них тихий, прерывистый вздох…
В его холодной груди возникло непонятное ему тепло, быстро превращавшееся в жар. Казалось, он впервые почувствовал, что там бьётся горячее сердце. Кровь пульсировала в висках, голова закружилась, ему стало дурно… и в то же самое время так хорошо, но единственной его мыслью было, что это неправильно: не должно быть одновременно дурно и хорошо.
Он покинул дом Перуцци как только смог. Охрана препроводила его, смущённого и смятённого, в Санта Мария Новелла, где в отведённой ему келье он, невзирая на усталость, несколько часов молился, желая вернуть покой своему духу, и ценой огромных усилий добился этого. Ночь уже начинала складывать свои тёмные крылья, уступая место тихому, прозрачному утру, когда истощённый монах, наконец, погрузился в сон.

***

Тёплый май и жаркие июнь с июлем прошли для брата Даниэля в неустанных трудах. Он читал доносы, проводил допросы, разыскивал, вершил суд, назначал наказания. И хотя Флоренция действительно не была так заражена ересью, как северные итальянские земли, даже здесь пытливый и зоркий глаз молодого инквизитора находил её следы. В отличие от своих соратников, братьев Сельена и Гонтрана, он более не посещал светских мероприятий, и всё же это не уберегало его от встреч с Амарантой Перуцци. Он видел её в церкви Святых Апостолов, куда она приходила с родителями на воскресные службы, и на редких аутодафе.
Каждый раз они украдкой, будто любовники, обменивались мимолётными взглядами, застенчиво краснея и закусывая губы. Какой же пыткой это было для монаха!
Устав от этой муки, в конце июля он решил ненадолго покинуть Флоренцию, чтобы проверить, как справляются в других землях Республики его комиссары. Поездка заняла около двух недель, близился великий праздник Успения Пресвятой Богородицы, и инквизитор засобирался возвращаться в город. Наступал вечер, когда его отряд подъехал к Фьезоле. Люди слишком утомились из-за длительных переездов, да и вернуться в Санта Мария засветло всё равно не удалось бы, поэтому брат Даниэль посчитал, что разумным будет остановиться на ночь в ближайшем монастыре.
Он отослал охрану вперёд, чтобы те предупредили о его появлении братьев из Сан Франческо, а сам пожелал проделать остаток пути пешком. Монах не был хорошим наездником, так как францисканцам уставом было запрещено передвигаться верхом без явной нужды. Ему была неприятна и необходимость иметь такую обширную свиту. Будучи почти всю свою жизнь членом братства, молодой францисканец не смел даже самому себе признаться в том, насколько любил уединение и одиночество, как и в том, какой красивой считал ночь здесь, в Центральной Италии, ведь это было тёмным, бесовским временем. Что ж, даже великий инквизитор был всего-навсего человеком со своими слабостями, с которыми, впрочем, ревностно сражался, и страстями, которые постоянно усмирял.
Кругом витали запахи трав и цветов, которые, будто специально изо всех сил сдерживаясь в течение жаркого дня, не выдержали к его концу и отдали свой аромат. Воздух здесь, вдали от города с его смрадом помоев и вонью немытых тел, был прозрачным, звенящим, благоуханным, вызывая непреодолимое желание остановиться и вдохнуть полной грудью.
Спустившись к берегу реки, монах сполоснул лицо, сняв сандалии, помыл ноги и, добравшись до ближайшего дерева, прижался спиной к его толстому стволу. Он прикрыл веки, чувствуя, как вместе с ночными ароматами его мягко, но стремительно, как это бывает на юге, укутывает мгла. Даниэль не заметил, как задремал. Что снилось ему, он не мог вспомнить позже, да и не старался. Важнее, что его разбудило – негромкий смех, волнующей музыкой разносившийся по долине. Это была компания женщин… нет, юных девушек, которые, слегка задыхаясь, бегом приближались к берегу.
Вскоре они оказались рядом с тем местом, где отдыхал инквизитор. С едва слышным шелестом верхние платья плотным облаком опустились на землю, за ними последовали и нижние.
- Ну же, Амата! – звонко прокричала одна из девушек, заработав шиканье от своих подруг, призывавших говорить потише. – Здесь никого нет, кроме нас.
- Да, правда, Амата, – вторила ей другая. После этого раздался плеск и ещё один взрыв смеха. – Так приятно после этого пекла окунуться в воду.
Монах, не будучи до конца уверенным, что не продолжает спать, осторожно выглянул из своего укрытия, с потрясением обнаружив, что четыре девушки купались – о, Всемогущий Господь! – обнажёнными, в то время как их подруга одиноко стояла на берегу в одной сорочке, обхватив себя руками, будто стараясь защититься от того искушения, которому они её подвергали.
- Не упрямься, Амата, вода – словно парное молоко! – пропела одна из купальщиц, ладонью плеснув воду в лицо стоявшей рядом девушке, которая возмущённо взвизгнула.
- Страшно представить, что подумает батюшка, если узнает, что я на это решилась, – слегка мотая головой, испуганно прошептала та, что стояла на берегу.
- Ничего дурного он не подумает. Твой батюшка ничего тебе не запрещает.
- Это только потому, что знает, что я не совершу ничего плохого или безрассудного, Анна, – парировала она.
- Мы обещаем, что никому не расскажем, если выяснится, что под платьем ты прячешь копыта, как царица Савская, – поддразнила её Анна. С громким пораженческим вздохом та, которую звали Аматой, расцепила руки и начала стягивать нижнее платье под победные возгласы остальных девушек. Когда она медленно вошла в воду, из-за облаков выглянула луна, осветив её тело.
И без того поражённый сценой, невольным и необнаруженным пока свидетелем которой стал, брат Даниэль оказался буквально парализован, когда увидел, что той, кого так настойчиво приглашали присоединиться к ним в воде девушки, была не кто иная как Амаранта Перуцци.
Её стройное тело, как у гибкого, благородного лебедя, извивалось и дивно искрилось, купаясь в воде Арно и лунном свете. Францисканца мгновенно обдало нестерпимым жаром, словно от чана с кипящим маслом, в груди и чреслах начал разливаться сладострастный трепет, дыхание спёрло, в ушах гулко застучала кровь… Ощущения были слишком сильны, чтобы и в этот раз он мог думать о том, насколько они неправильны, неуместны, богопротивны…
Словно безумный, он так тихо, как только мог, выбрался из-за дерева и бросился в сторону монастыря, так и оставшись незамеченным юными красавицами.
В Сан Франческо волновались и уже собирались отправить людей на его поиски, когда брат Даниэль ворвался в пределы обители. Он кое-как объяснил причины своей задержки, с позором признав, что задремал у реки, но с ещё большим стыдом умолчав о том, что видел там. Настоятель не посмел докучать расспросами инквизитору, глаза которого выглядели как у затравленного зверя, и тот, пожелав святому отцу доброй ночи, торопливо отправился к себе в келью. Придя туда, он запер дверь, прислонился к ней спиной и на мгновение прикрыл веки. Дыхание давалось ему с трудом, когда он дрожащими руками поднял полы рясы и уставился на свой восставший член. Рука, по-прежнему сжимавшая в кулаке ткань его облачения, сжалась ещё крепче, в то время как ладонь второй руки накрыла возбуждённую, пульсирующую плоть. Монах зашипел, с усилием втянув воздух через плотно сжатые зубы. Несчастный Даниэль почти с изумлением наблюдал за тем, как его рука, будто помимо его воли, начинает неуверенно поглаживать ствол. Он никогда, никогда не делал этого прежде!
Вместе с движениями непослушной руки в его теле рождались новые, захватывающие ощущения: мучительное напряжение и ожидание, лишь усиливавшие всеобъемлющий восторг от острого удовольствия, похожего на экстаз. Даниэлю казалось, что вот теперь-то он близок к Богу, будто теперь познал, что такое Рай.
Протяжный, сдавленный стон сорвался с его уст в тот момент, когда рука увлажнилась освободившимся семенем, но удовольствие растаяло так же быстро, как пар, а стыд, вина и отвращение к самому себе остались. Что он сделал? Что натворил? Как мог он осквернить это святое место столь гадкими действиями? Как мог опорочить свою душу?
Перед его мысленным взором вновь предстало воспоминание об обнажённом теле юной девушки, с первого взгляда покорившей его, и ещё одна остаточная волна удовлетворения дрожью прошлась через его тело. Nefas , nefas, nefas!..
Он упал на колени перед распятьем, принявшись рыдать и истово молиться. После, не почувствовав ни очищения, ни искупления, достал плеть и стал бичевать себя, прерывистым, надрывным шёпотом распевая лауды, но не догадываясь о том, что в тот момент просто не был способен услышать Господа и понять, что тот его простил.
Следующим утром он опоясал левое бедро веригами, но с тех пор ничто не могло до конца погасить его пожар. Будто демон вселился в него и поработил его тело. Более он не позволял себе предаваться греховным и отвратительным усладам самоудовлетворения, но грешные мысли никак не оставляли его в покое. Хуже всего было по воскресеньям, когда он сталкивался с Амарантой в церкви. Он старался не глядеть в её сторону, однако каким-то невообразимым, колдовским образом, стоило девушке войти в храм, он тут же ощущал её присутствие и уже ничего не мог поделать с охватывавшим его возбуждением. После двух недель позорного пребывания на воскресных службах с хмельной от вожделения головой он не выдержал и снова удалился из города. На сей раз во Фьезоле. Но ему не удалось сбежать от той, которая отныне безраздельно властвовала над его фантазиями и желаниями.
Была пятница – день, в который всякий верный минорит обязан поститься. По пятницам же происходили совещания, когда инквизитор читал доклады по каждому делу и слушал, как заседатели, на Евангелие давшие клятву сохранять тайну и судить по совести, выносили приговор: «Епитимья по усмотрению инквизитора», «Осуждённый должен быть заключён в тюрьму» или «Заключённый должен быть выдан светской власти».
Хотя в ту неделю дел было немного и брат Даниэль освободился рано, он всё же был утомлён. Не прекращавшееся сражение с собственным телом и порочными помыслами истощало его. Игнорируя направленные в его сторону мрачные, тревожные взгляды, он медленно брёл от епископского дворца к церкви Санта Мария Примерана, склонившись перед иконами которой, хотел помолиться.
В храме было всего несколько человек, да и те, осеняя себя крестами, поспешно удалились, стоило им увидеть инквизитора. Их не вводил в заблуждение его одухотворённый облик. Они знали, как он суров, безжалостен даже, когда речь заходила о ереси. Никто по собственной воле не желал привлекать к себе его внимание.
Он укрылся в тёмном углу, опустившись на колени, и страстно молился, прося Бога дать ему избавление от завладевшего им порочного желания и терзавшего его искуса.
Неизвестно, услышал ли его Господь, ведь помыслы Всевышнего неисповедимы, или же то была проделка дьявола, вот только в стенах Санта Мария, как видение, вдруг появилась Амаранта. Волосы её слегка развевались от быстрой ходьбы и гулявшего в помещении сквозняка, рот был приоткрыт, глаза лихорадочно блестели, пальцы судорожно сжимали пояс платья, шлейф которого, шурша, волочился по истёртым камням пола старой церкви.
Даниэль, скованный ужасом, наблюдал за ней широко распахнутыми глазами, пока, наконец, не нашёл в себе силы подняться и юркнуть в кабинку конфессионала. Он пытался спрятаться, но оказался бессилен, потому что туда же устремилась и синьорина Перуцци. Лишь тонкая перегородка отделяла их. Он мог ощущать нежно-вкрадчивый аромат Амаранты – розы и мята – и слышать её беспокойное дыхание.
- Исповедайте меня, отче, ибо я согрешила… – донесся до его слуха тихий, взволнованный голос.
Как инквизитор он имел законное право исповедовать, однако не стремление исполнить священный долг и духовные обязанности, а жгучее, болезненное любопытство руководило им, когда он согласился выслушать её откровения.
- Я влюбилась в монаха, святой отец. Нет, даже хуже. Он не просто монах. Он инквизитор.
Сердце францисканца пропустило удар, внутри всё похолодело. «Кто этот монах? – с бессильной ревностью думал он. – Им может оказаться брат Гонтран, ведь он тоже довольно молод».
- Кто это? – мрачно спросил он, и она ответила со всей страстностью, тоской и пылом, на которые способно только влюблённое девичье сердце:
- Брат Даниэлле. Его добродетельность, учёность и кроткий нрав восхищают меня. И он красив, святой отец. Как же он красив! Словно ангел. Разве служителю церкви дозволено иметь такую внешность?
Восторг и трепет, а не ужас и отвращение, тут же начали заполнять его существо, стоило ему услышать признание Амаранты, произнесённое смущённым, отчаянным шёпотом. У инквизитора дрожали руки, на лбу начала выступать испарина, кабинка исповедальни вдруг стала казаться клеткой. Не выдержав, он выскочил из неё, открыл соседнюю дверцу и, не раздумывая, потянул за собой ошеломлённую девушку.
Он вывел Амаранту во внутренний двор и, убедившись, что тот пуст, прижал её к стене. Несколько минут девушка смотрела на него поражённо, а он на неё – с неизбывной тоской. Борьбы не было: ни друг с другом, ни с самими собой. Эти двое лишь признавали возникшее между ними чувство, как и то, что оно непобедимо.
- Амата, – выдохнул Даниэль, нежно проводя по её щеке кончиками пальцев и чувствуя, как под ними мгновенно нагревается кожа. Изабелла не могла, не смела ничего ответить; язык не слушался её, а в голове пировали лихорадочные, отрывочные мысли.
Монах и юная флорентийка были слишком невинны и неопытны, но вечный инстинкт подсказал им, что делать, и уже вскоре они поклонялись друг другу губами, без слов давая чистые, любовные клятвы и заверения, которые намеревались сдержать. Хриплые вздохи, тихие всхлипы, отчаянное биение сердец, шелест листвы и пение птиц – вот что составляло совершенную музыку их близости.
- Разве это не грех? – спросила Амаранта, когда в их лёгких закончился воздух и они, наконец, прервали поцелуй.
- Господь заповедовал нам любить. Любовь не может быть грешной, – прошептал в ответ Даниэль.
- Любовь – нет, но то, что мы делаем, – голосом, полным муки и смятения, пояснила она. Глаза монаха расширились в ужасе, когда он понял, что она права, но после он закрыл их, сделал глубокий вдох и тихо, но твёрдо произнёс:
- Так и есть… Но, молю, подари мне ещё один поцелуй, последний. Позже я покаюсь и понесу епитимью. За нас обоих. Но пока… – Он не договорил, а начал медленно опускать голову к Амаранте, давая ей возможность отстраниться, но она не стала, а напротив – вытянула шею и приблизила к нему лицо…
Финальный поцелуй в щёку и крепкое, отчаянное сжатие рук составили их короткое и мучительное прощание.
В понедельник брат Даниэль вернулся во Флоренцию. Больше он не встречался с Амарантой наедине. Нежные взгляды – вот те редкие ласки, которые только они могли позволить себе. В голову обоих то и дело приходили неблагодарные мысли о том, как несправедлива оказалась к ним судьба, но они не догадывались о том, что настоящие испытания им ещё только предстоят, как и проверка тех клятв, которые они дали друг другу.


Прошёл сентябрь, оставивший после себя последний вздох знойного лета, за ним и октябрь, подаривший, наконец, долгожданную свежесть. Ноябрь же вместе с приятной прохладой принёс праздники Торжества всех святых и Дня поминовения усопших, которые отмечались в Тоскане с особым размахом. Итальянцы, и правда, были самыми добрыми католиками – теперь брат Даниэль видел это ясно.
Хотя молодой монах по-прежнему носил вериги, тайна его сердца больше не казалась ему позорной. Она не давила тяжким грузом, а, напротив, позволяла дышать свободней. Он был влюблён, а нет ничего естественней любви. И всё же Даниэль тщательно оберегал свой секрет, не делясь им даже с исповедниками.
Однако утро после первого воскресенья Адвента принесло с собой весьма дурные вести. Помощник передал францисканцу донос на добронравного Натанаэле Перуцци, в котором говорилось, что тот потворствует ереси. Доказательств никаких не приводилось, но инквизиция в них никогда и не нуждалась, ведь её главным делом был розыск, так как преступление, которое расследовал инквизитор, было духовным. Немало было тех, кто, соблюдая все обряды и таинства, в сердце своём нёс ложь губительного заблуждения.
Францисканец не мог не вызвать вельможу на суд, и тот явился, хотя его друзья и полагали втайне, что лучше бы ему бежать. Бледный Перуцци нетвёрдым голосом давал присягу, которую от него просили, и отвечал на вопросы, которые ему задавали, но так как, как водится, не доказал своей невиновности сразу же, то был заключён в тюрьму и Рождество провёл в грязных, мрачных стенах одиночной камеры.
И всё же инквизитору, который вёл его дело, было, пожалуй, тяжелее. Более он не знал покоя, не находил его ни в молитвах, ни во сне. Как же отчаянно ему хотелось, чтобы Перуцци был невиновен или же сознался поскорей и мог исполнить епитимью, но плохие условия содержания, частые допросы и искусно расставленные сети путаных вопросов никак не могли сломить Натанаэле, упорно утверждавшего, что он всегда был верен римско-католической церкви.
Брат Даниэль почти готов был смягчиться и признать отца Амаранты невиновным, но тут пришло известие из Германских земель, которое монаху передал епископ собственной персоной:
- У меня для вас важные новости, инквизитор, – в свойственной ему ехидно-хищной манере обратился к Даниэлю он.
- Какие же, ваше святейшество?
- Вы помните Петра Сальмоираги, который несколько месяцев назад гостил у Натанаэле Перуцци? – Францисканец просто кивнул, сохраняя безучастное выражение лица. – В прошлом месяце его поймали в Бранденбурге. Как выяснилось, Сальмоираги был патаренским ересиархом. Суд над ним почти окончен.
Глаза монаха расширились, с и без того бледного лица схлынул весь цвет. Дело было не только в том, что раскрытие Сальмоираги служило доказательством вины Перуцци, а в том, что инквизитор сам не распознал тогда, в мае, в Петре еретика, а должен был. Кто, если не он, в конце концов?
- Почему вы узнали об этом раньше меня, епископ? – с трудом вернув себе самообладание, вежливо-бесстрастным тоном поинтересовался Даниэль, на что тот с ложно-виноватым выражением лица покачал головой и ответил:
- Я был в Арчетри и там, в церкви Сан Леонардо, столкнулся с братом Гонтраном, который встречался с одним из своих комиссаров. Брат Гонтран рассказал мне о поимке Сальмоираги и просил передать это известие вам, так как оно напрямую касается дела, которое вы ведёте.
Инквизитор сделал вид, что удовлетворился подобным объяснением, хотя в том случае, если епископ был честен, доминиканец совершил неслыханное нарушение: какая беспечность – передавать на словах подобные сведения, пусть даже и через епископа, принимавшего участие в судилищах.
В тот же день брат Даниэль составил покаянное послание министру своего братства, указывая, что просто неспособен, неподготовлен выполнять почётную миссию розыска еретиков, ведь не вычислил одного из них и при личной встрече. В своём ответном письме министр разубедил монаха, указав на то, что Сальмоираги был опытен и искусен в умении вводить в заблуждение, очаровывать и скрываться, и нет вины брата Даниэля в том, что он не разгадал его сразу; однако ему следует извлечь урок из этого инцидента и в качестве покаяния и воспитания собственного духа соблюсти двухнедельный пост и молиться вдвое больше, чем обычно, пусть и в ущерб ночному сну.
Однако до того как пришёл ответ министра, Даниэль ещё два с половиной месяца терзался нерешительностью и неуверенностью, хотя и не показывал этого, а, напротив, с особенным упорством и решимостью принялся за дело Перуцци. Чтобы добиться признания у обвиняемого, францисканец увеличил число допросов, засыпав того вопросами о мелких деталях. Использовал он и другие методы воздействия: сперва смягчил условия содержания и подослал к нему в камеру опытных агентов, которые должны были снискать его доверие и побудить к признанию, утверждая, что инквизитор, якобы, был человеком мягким, добрым, и со снисхождением отнесётся к нему. В наиболее выгодный момент францисканец сам явился в камеру к Перуцци и подтвердил эти обещания. Но Натанаэле знал о святой инквизиции достаточно, чтобы понимать, что в случае признания максимальным «снисхождением», на которое он мог бы рассчитывать, было пожизненное заключение в тюрьме с конфискацией имущества. Он не мог проявить слабость и малодушие и оставить свою жену и дочь с позором и без средств к существованию, а потому не признал своей вины.
Но инквизитор упорствовал. Солгав, он заявил Перуцци, что у него имеются неопровержимые доказательства и что если тот пожелает сознаться и назовёт тех, кто ввёл его в заблуждение, то его тотчас освободят. Тем же вечером брат Даниэль, так и не получив признания Перуцци, исповедовался брату Сельену, которому доверял больше, чем брату Гонтрану.
Но вместе с душевными муками, вызванными убеждённостью, что не достоин быть инквизитором, более всего страдал молодой францисканец от того, что вынужден был губить отца своей возлюбленной и наблюдать за тем, как она чахнет день ото дня. Он видел её в церкви, куда она ходила с матерью и дядей, Франческо Боллаи. Их сторонились, словно прокажённых, даже те, кто не верил в виновность Перуцци, и недаром, ведь гнев инквизиции заразней, чем чума.
Он чутко замечал, как всё тоньше становилась Амаранта, как кожа её утрачивала сияние, а глаза – живой блеск. Но дело зашло так далеко, что он не в силах был бы помочь Чиньи, даже если бы пожелал. В любом случае, совесть не позволила бы ему сделать это. Он был верен своим обетам и своей первой любви – Церкви.
И всё это время епископ с особым пристрастием и любопытством наблюдал за тем, как продвигается дело Перуцци. Он чрезвычайно опасался вмешательства Караччиоло. Семью эту многие десятилетия окружал ореол жуткой таинственности и пугающего могущества. По общему признанию, хотя формально они являлись подданными короля Неаполитанского, всё же своим влиянием и богатством превосходили его, свободно господствуя в своих землях и не слишком оглядываясь на мнение Роберто Мудрого, занимавшего в ту пору Неаполитанский престол. Не участвовали они и в борьбе Неаполя за Сицилию, считая это ниже своего достоинства. Сыновья Берардо Караччиоло, Тристано и Марино, за несколько лет до этого женились на знатных лукканках, Изабелле и Марии Гуиниджи. Спустя год брака старший из братьев овдовел. Поговаривали, будто Тристано собственноручно убил жену, узнав о её неверности. Так это и нет, оставалось неизвестным, однако после той трагедии он отправился путешествовать по итальянским землям, среди прочего, посетил и Флоренцию, где увидел Амаранту Перуцци. Тристано, в отличие от своего младшего брата, слыл человеком порывистым, страстным и, как и все Караччиоло, властным, потому, быть может, он и не стал утруждать себя долгими ухаживаниями, а почти сразу обратился к отцу девушки за разрешением на брак и был чрезвычайно удивлён, когда получил хотя и вежливый, но довольно категоричный отказ. Как ни странно, наследник Караччиоло не был оскорблён, впрочем, не оставил он и попыток склонить Амаранту к браку, поняв, наконец, что без её одобрения Натанаэле не даст благословения. Вот уже полгода он пребывал в Константинополе, защищая интересы своей семьи в Византии и Латинской Романии, но мог вернуться в любой день, и в этих новых условиях Амаранта ради спасения своего отца более чем вероятно согласилась бы на брак с ним.
Ни один из понтификов не мог решиться выступить против Караччиоло, поэтому-то епископ изо всех сил старался поторопить разрешение дела в свою пользу, пока Перуцци как-нибудь не извернулись и не добились их участия. Ах, если бы брат Даниэлле был так же сговорчив, как и брат Гонтран.
Епископу следовало нанести последний, решительный удар, который сломил бы Перуцци и подтолкнул инквизитора-францисканца к более решительным действиям. И как можно скорее. В противном случае под ударом мог оказаться сам Лука Боргезе, а он, разумеется, никак не желал этого допустить.
И удар был нанесён, причём двойной. Из всех людей именно на долю дорогого кузена Перуцци выпала участь его совершить. Он любил и уважал своего родственника, но угроза преследования инквизицией, дамокловым мечом нависшая над ним и его семьёй, заставила его пойти на предательство.
Сперва из Генуи пришли срочные известия об аресте ближайшего друга Натанаэле, Эмануэле Барди, уличённого в вальденской ереси и на допросе показавшего, что и Перуцци её разделял. Уже этого было достаточно, чтобы заклеймить отца Амаранты как нераскаявшегося еретика, однако Франческо Боллаи поставил окончательную жирную точку на возможном будущем дома Перуцци, подослав к инквизитору их бывшую служанку, сказавшую, что она не единожды видела, как хозяйка и её дочь совершали тёмные ритуалы.
Сердце брата Даниэля мгновенно сжалось, покрывшись чёрной коркой недоверия. «Этого не может быть, просто не может быть, – со слезами на глазах сбивчиво и хрипло шептал он, стоя на коленях перед крестом в своей келье. – Господи, молю тебя, пусть это окажется неправдой. Такое чистое существо, как Амаранта, просто не может быть замешана в подобной мерзости. Дай мне мудрости и сил, Господи, не опорочив Твоё имя и имя Твоей Церкви, вынести это испытание».
Прежде чем монах успел принять какое-либо решение, в монастырь со срочным известием явился сам Франческо Боллаи.
- Жена и дочь моего кузена собирались бежать в Бержерак, чтобы искать прибежища у брата Серафин, графа Перигора, но я задержал их. Сейчас они во Фьезоле, – сообщил он молодому францисканцу, раздавленному павшей на его плечи ношей. Именно в тот момент что-то надломилось в самоотверженной душе Даниэля, заполнив её едким смрадом непреодолимого холода. Он даже не понял, что стал клятвопреступником. Всё, о чём мог он думать, так это о свидетельствах: сам Перуцци явно был не отрекшимся еретиком, происхождение его жены, родившейся и выросшей на юге Франции, где ересь не удавалось искоренить вот уже несколько веков, также говорило против них, а Амаранта… Что ж, Амаранта была воспитана этими людьми и по незнанию могла впасть в греховное заблуждение.
- Прекрасно. Отправьте туда людей. Пусть они вернут во Флоренцию синьору Перуцци и её дочь, – холодно и жёстко отдал распоряжение Даниэль. Боллаи кивнул, мысленно прося прощение у Господа, Святых угодников и кузена и давая клятву непременно пожертвовать денег на строительство базилики Санта Кроче во имя спасения души своего брата.
Пока комиссар инквизитора в сопровождении людей Франческо Боллаи мчался в сторону Фьезоле, сам брат Даниэль отправился в городской дом Перуцци, чтобы совершить обыск.
Двигаясь к спальне Амаранты, он не мог отделаться от чувства, что приближается к святыне, которую намерен осквернить. Интересно, то же ли чувствовали крестоносцы, когда почти сто лет назад захватили Константинополь и принялись грабить и разорять его храмы? Ведь они тоже преследовали благие цели, сражались за веру против еретиков-греков…
Воспользовавшись указаниями служанки, с алчным блеском в глазах его помощники рьяно принялись обыскивать личные покои господ Перуцци. Они не церемонились: вскоре со стен были сорваны гобелены, ящики комодов и витрин выворочены и их содержимое частично заполнило карманы обыскивавших, а портрет возлюбленной инквизитора валялся на полу, затоптанный десятком ног, но сам брат Даниэль, казалось, ничего этого не замечал. Словно заворожённый он медленно и почтительно окидывал взглядом комнату Амаранты. Здесь царил лёгкий беспорядок, какой появляется, когда кто-то чрезвычайно поспешно покидает дом.
Напротив окна стоял небольшой стол. На нём небрежно, как и везде в комнате, лежало несколько предметов: перья, полупустая чернильница, несколько листов пергамена, небольшой нож и то, что Даниэль с первого взгляда принял за раскрытую книгу. Подойдя к ней, он не смог сдержать удивлённого вздоха. Казалось, впервые с того момента, как Франческо Боллаи донёс на жену и дочь Перуцци, оцепенение, густое и вязкое, словно патока, отпустило его. Он глядел на слова, написанные уверенным, чётким почерком, и не был в силах поверить. Проведя большую часть жизни в монастырях, Даниэль повидал немало книг. Некоторые из них переписал сам, неся послушание. Однако эти записи были сделаны явно женской рукой. Более того, тот факт, что буквы не были выписаны каллиграфически, указывал на то, что оставивший их занимался не копированием труда святого, а делал записи для себя, исключительно для личного пользования. «Какое расточительство», – подумал Даниэль, но почти мгновенно эта мысль была беспощадно затенена другой: «Она умеет читать и писать».
Каждое слово, написанное на лежавшей раскрытой странице книги, пронзало его нутро, как арбалетная стрела или арабский кинжал, выворачивало наизнанку, как и дата, оставленная под ними: «Не имеющий любви – не от Господа. Имей всё, что хочешь, но если только ты не будешь иметь любви, ничто не поможет тебе. Если ты даже не будешь иметь ничего иного, имей любовь, и ты исполнил закон. Следовательно, раз навсегда тебе предписывается краткое правило: возлюби и делай, что хочешь». Он знал их автора. Он отлично помнил день, в который они были записаны в этой книге – день, когда он и Амаранта поцеловались в первый и последний раз.
Финальная фраза, как эхо, вновь и вновь гулко отражалась в его голове, но в отличие от последнего, не угасая, а напротив – возрастая и усиливаясь, словно стаккато: «Возлюби и делай, что хочешь… возлюби и делай, что хочешь… возлюби и делай, что хочешь… делай, что хочешь… что хочешь!..»
Он вспомнил их поцелуй: то, как пылко Амаранта отвечала, как запускала пальцы в его волосы и прижималась к его телу, и решил, что она, пожалуй, действовала уж слишком искушённо. А после ему вспомнилась та ночь во Фьезоле, когда он сбился с пути, и купание Амаранты с подругами в Арно: то, как гибко извивался её стан в воде, как наслаждалась она ласками лунного света и прохладного ночного воздуха; он вспомнил, как вспыхнула в нём похоть, до этого дремавшая годы, как остро начал вожделеть её… И всё это случилось так быстро, так резко, так внезапно.
«Она околдовала меня, – понял, наконец, Даниэль. – И эти слова Святого Августина – лишь попытка найти себе оправдание. Да, она любит меня, решила, что это всё оправдывает, и околдовала…»
- Инквизитор, глядите, что я нашёл, – вырвал его из мыслей чей-то взволнованный голос. Он обернулся и увидел, что Микеле, бывший телохранитель епископа, а ныне один из его помощников, осторожно, почти брезгливо, словно боялся запачкаться скверной, укладывал на кровать две книги. Монах поспешно подошёл к ним и взглянул на обложки. «Завещание Соломона» и «Чёрная курочка» . Больше ему не нужны были доказательства.


Амаранту и её мать допрашивали сперва вместе, а потом порознь. Все ожидали, что Серафин впадёт в истерику, начнёт рыдать, молить о пощаде и тотчас же выдаст своих соучастников, но она была безучастна. Как и её дочь.
Голос Амаранты звучал пусто и плоско, когда она, оставшись наедине с братом Даниэлем и его помощником, отвечала на их каверзные вопросы. Ни словом, ни жестом, даже тихим вздохом или украдкой брошенным взглядом она не дала понять, что лично знакома с инквизитором. Она продолжала держать обещание. Она продолжала любить его. Она отказывалась верить в то, что он станет губить её… до того самого момента, когда её подвесили на дыбе.
Натанаэле Перуцци слишком долго упирался, его жена и дочь также отказывались признавать вину, шпионы донесли епископу о том, что Тристано Караччиоло покинул Трапезунд и возвращается в Италию, поэтому глава флорентийской церкви стал поторапливать следствие. Так как дело Перуцци выходило из ряда вон, поэтому и его судопроизводство велось не вполне обычно. Сразу трое инквизиторов принимали участие в розыске и допросах. Братья Гонтран и Сельен по наущению Луки Боргезе стали оказывать давление на брата Даниэля и настаивать на необходимости проведения пыток. Он долго сопротивлялся, но, в конце концов, поддался на их уговоры.
Во вторник Перуцци были подвергнуты пыткам. В среду Натанаэле и Серафин сознались в том, в чём их обвиняли, хотя и утверждали, что сообщников у них не было. В четверг Натанаэле отрёкся от своих показаний, его жена подтвердила свои. В пятницу на судилище заседатели вынесли окончательное решение по их делу:
- Натанаэле Перуцци и супруга его, Серафин Перуцци, приговариваются к выдаче светским властям, которые осуществят сожжение, ибо сказано в Евангелие от Иоанна: «Кто не прибудет во мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь; и они сгорают».
В воскресенье состоялось аутодафе, и они сгорели на костре в страшных муках, но до последней секунды не расцепляли рук, моля Господа не о спасении собственных душ, а о спасении жизни их дочери. Если бы только они знали…
Амаранта продолжала отказываться от предъявленных ей обвинений. Она очень стойко переносила пытки, редко позволяя себе кричать, а всё больше исторгая надрывные стоны. К концу лицо её было буквально изуродовано от пережитой боли, но воспалённые, угнетённые глаза не оставляли с ненавистным равнодушие и бесстрастностью взиравшего на неё францисканца и вопрошали, что же сделала она такого, чтобы заслужить его предательство. Но за безжизненной маской его лица скрывалась агония, ибо, хотя и думал он, что чувства к Амаранте были внушены ему колдовским способом, всё же не мог не испытывать их, как и не мог переносить вида страданий такой красоты.
После аутодафе, на котором сожгли супругов Перуцци, Лука Боргезе и трое инквизиторов собрались в епископском дворце, чтобы обсудить положение дел во Флоренции, но в действительности беседа крутилась лишь вокруг непокорённой Амаранты.
- Если продолжать, то она попросту умрёт от пыток, – не сумев сдержать злого удовольствия в голосе, заметил брат Гонтран.
- Что ж, раз синьорина Перуцци так упорствует, полагаю, у нас остаётся только одно средство, – медленно, словно бы стараясь придать своим словам значимости, но при этом лицемерно подбавив ноток сожаления в голос, произнёс епископ. – Божий суд, – завершил он, молитвенно сложив перед собой руки и избегая смотреть на Даниэля. Епископ не был ни садистом, как брат Гонтран, ни фанатиком, как брат Даниэль, а потому находил в своём коварном сердце место для искренней жалости пусть не к самому безвинно погибшему Перуцци, так хотя бы к его прекрасной, нежной дочери.
- Это незаконно, ваше святейшество, и вам это известно, – ответил францисканец, но, казалось, у епископа на все возражения заранее был готов ответ:
- Незаконно по суду духовному, но ведь Амаранте вменяются обвинения и в чародеении, так что… – позволил он повиснуть в воздухе окончанию предложения.
- И кто же отдаст приказ? Ни одному из нас сан не позволит этого сделать, – в редкий случай позволив себе резкость, спросил брат Даниэль.
- Ну полноте вам, инквизитор, в процессе участвуют и светские лица. Достаточно дать им понять, что такое решение было бы желательным… – вновь оставил неозвученным конец фразы епископ.
Францисканец возражал, но на сей раз действительно не мог этому воспрепятствовать. Епископ так торопился (надо отдать ему должное, отчасти из желания поскорее избавить от страданий несчастную девушку, но в значительной степени – из опасений появления во Флоренции наследника Караччиоло), что убедил заседателей не ждать следующей пятницы, а собраться во вторник, чтобы, в случае, если Амаранта переживёт ордалии (чего совершенно никто не ожидал), в положенный день официально снять с неё обвинения.
Судилище превратилось в настоящий фарс. Никто из участников (даже ярые приверженцы Церкви и Папы – монахи-доминикацы и францисканцы, приглашённые в качестве советников) не считал справедливым и оправданным подвергать девушку Божьему суду, но всё же с неохотой согласились на это, выбрав в качестве способа испытание водой. Они пошли на это только потому, что прекрасно знали, что живой она всё равно не покинет стен тюрьмы.
Весть о предстоящих ордалиях быстро облетела город, несмотря на то, что у священников не было возможности оповестить народ в церквях. Люди знали, что им стоит явиться вне зависимости от того, желают они этого или нет: когда святая инквизиция преподносит наглядный урок, не следует его игнорировать.
Амаранта стойко перенесла известие о том, к чему её приговорили. Её родителей казнили, её и её возможных потомков лишили наследства, имя Перуцци было вытоптано в грязи и смешано с пеплом – тем самым, в который превратились останки её отца и матери, даже после смерти лишённых шанса на избавление, так как в день Страшного суда не смогут они найти своих тел.
Утром четверга ей принесли воды, чтобы она могла умыться, а не предстала чумазой перед толпой добрых христиан, и красивое платье из венецианского пурпура – то самое, которое было на ней, когда брат Даниэль впервые увидел её.
Она омыла свои раны, кое-как расчесала длинные волосы, отказавшись заплетать их в косу, облачилась в принесённое ей одеяние, которое болталось на ней, и помолилась. Глаза её были такими же сухими, как язык, до этого двое суток не получавший воды.
Когда за ней пришли, Амаранта не сопротивлялась и не плакала, а спокойно последовала за своими палачами. Она сильно хромала, но изо всех сил старалась держать спину прямо не в демонстрации гордыни, а остатков достоинства, прекрасно зная, что идёт на смерть. Никто в толпе не кричал, не свистел и не улюлюкал. Один бродяга попытался было провопить что-то непристойное, но собрат его по несчастью тихо прикрикнул на него, заставив умолкнуть:
- Как тебе не совестно?! – с осуждением сказал он. – Эта девушка и её отец каждое воскресенье подавали тебе щедрую милостыню.
Какая-то благочестивая, добросердечная женщина вскрикнула:
- Бедное дитя! – но тут же испуганно накрыла рот ладонью и воровато огляделась по сторонам, проверяя, не надвигаются ли на неё люди инквизитора.
Подруги синьорины Перуцци – те самые девушки, которые уговаривали её искупаться в реке – тихо рыдали, закрывая лица вуалями. Франческо Боллаи не смел смотреть в её сторону, а, схватившись рукой за горло и стиснув зубы, глядел в землю. Никто не верил в виновность Амаранты. Никто, кроме того, кто клялся любить её и обрёк на это наказание. В его душе не было сомнений… до той самой минуты, когда из воды извлекли клетку с бездыханной девушкой.
Он глядел на сломленное, поруганное тело своего прекрасного лебедя и чувствовал, как его начинают сминать волны отчаяния и скорби, а ещё ненависти к самому себе.
- Mea culpa, mea maxĭma culpa , – горестно и беззвучно одними губами шептал молодой монах.
То, что она мертва, было ясно ещё до того, как лекарь осмотрел её и сдавленным голосом вынес вердикт. Что ж, смерть сняла с неё обвинения в колдовстве… но не в ереси. Так как никто не исповедовал её и она умерла без отпущения грехов, то и хоронить её надлежало не на освещённой земле, а у дороги, как самоубийцу.
Лука Боргезе торжествовал только до той минуты, пока не окинул взглядом толпу. Похоже, ему не удалось провести никого, кроме молодого, одержимого служением Церкви францисканца. В глазах людей самых разных сословий, в этот день собравшихся на площади близ церкви Санта Мария Новелла, плескался гнев, презрение, отвращение. Даже здесь, в центре, в жемчужине Тосканы, в городе, которому завидовал весь мир, они видели очень мало красоты и слишком много жестокости, совершавшейся по разным мотивам. Однако то, что было сотворено с семьей Перуцци, с Амарантой, казалось им надругательством над их верой: не могло подобное святотатство совершаться во имя Бога, которого они почитали, любили и которому поклонялись.
Шепнув брату Даниэлю, что необходимо увеличить охрану, епископ начал поспешно удаляться под шквалистый шёпот прогневлённой толпы, однако монаху не было дела до собственной безопасности. Его сердце распадалось на осколки, царапавшие грудную клетку, пока он смотрел, как тело его возлюбленной почтительно, но торопливо укладывают в простой деревянный гроб и увозят на телеге, оставлявшей влажный след от капавшей с трупа воды: и палачам невыносимо было смотреть на покойную Амаранту, хотя лицо её и было мирным.


Полтора месяца прошло со дня Божьего суда. На простой, безымянной могиле, расположенной за городскими стенами, всегда лежало много цветов, но кто приносил их, известно не было. Они появлялись ночью и ранним утром уже радовали глаза путников, часто не подозревавших о том, кому саваном служит этот пёстрый цветочный ковёр.
Хотя в тот день, когда из реки извлекли тело Амаранты Перуцци, кое-кто и пытался подстрекать людей к мятежу и бунту против инквизиторов, всё обошлось, внешний покой Флоренции не был нарушен, и её подесте не пришлось призывать войска для защиты епископского дворца и стен Санта Мария Новеллы, за которыми укрывалось трое инквизиторов. Однако дома Перуцци, вопреки закону, до сих пор не были снесены. Поговаривали, будто их приобрёл один из племянников Луки Боргезе, но пока не решался вселиться в них.
Брат Даниэль, раздавленный смертью своей возлюбленной, с трудом мог исполнять свои обязанности, и даже пришедшее письмо от министра братства не способно было утешить его. Францисканец составил послание самому папе Клименту Пятому с мольбой освободить его от миссии, но тот остался глух к этой просьбе, сказав, что чрезвычайно доволен его работой и не видит необходимости лишать инквизиторской должности, однако в качестве поощрения готов отправить его в иное место – в Безье, например. Монаху ничего не оставалось, как согласиться. Его отъезд должен был состояться следующим утром – в день памяти евангелиста Марка – почти год спустя после приезда троих инквизиторов во Флоренцию.
Ночь уже захватила в плен город, а новый инквизитор Безье стоял на коленях и молился, склонив голову и сложив перед собой ладони. И без того поджарое тело его похудело почти до измождения в последние месяцы, спина, плечи и бёдра были покрыты уродливыми шрамами, являвшимися доказательствами самоналоженного наказания и глубокого раскаяния. Шрамы же, которые никогда никто, кроме Господа, не смог бы увидеть, хранило его омертвелое сердце.
После душного дня к вечеру небеса разразились ливнем, поэтому в маленькой келье, где при свете единственной свечи несчастный монах пытался через молитву найти покой для своей смятенной души, воздух был влажным и затхлым. Брат Даниэль был настолько погружён в своё занятие, в ту боль, которой не мог напиться, что не услышал, как с тихим скрипом отворилась дверь. Его глаза были плотно закрыты, поэтому он не увидел упавшей на него тени. Лишь завершив так и оставшуюся не услышанной Господом молитву, он поднялся на ноги, а затем сел на грубую постель и увидел, что у него имеется посетитель.
В самом тёмном углу на простом табурете сидел гость. Не только чёрное бархатное платье и такого же цвета вуаль выдавали в нём женщину – осанка, тонкие, бледные руки и смутно знакомый монаху пьянящий аромат свидетельствовали об этом гораздо больше.
- Приветствую тебя, брат Даниэлле, – тихо и вкрадчиво произнесла она. Её голос изменился и сильно, но всё же францисканец не мог не узнать его. Глаза монаха широко распахнулись, сердце, казалось, впервые за долгие месяцы забилось вновь от страха и смелой, но тёмной надежды, из горла вырвался сдавленный вскрик торжества и отчаяния. Он решил, что это призрак неуспокоенной души Амаранты явился терзать его. Что ж, он был не так уж далёк от истины.
- Амата, – хрипло выдохнул он, – я…
- Ты хочешь знать, зачем я явилась сюда, – жёстко перебила она его, намеренно неверно истолковав его желание. – Я пришла, чтобы узнать, почему ты предал меня.
- Разве мог я поступить иначе? Разве мог я выбрать тебя вместо Господа нашего? – одной интонацией моля простить его, оправдывался он.
- Глупец, – с презрением выплюнула она. – Неужели ты до сих пор не понял? Ты выбирал не между Господом и мной, а между мной и Папой и ему остался верен. Мой отец не был ни катаром, ни вальденцем. Единственное, в чём он был повинен, так это в нежелании делиться деньгами и влиянием с епископом. Показания друга моего отца, Эмануэле Барди, были подложными, как и свидетельства нашей служанки, которую подкупил епископ. Глупая Роза подбросила в мою спальню те книги. Я никогда не читала ничего, кроме трудов Святых Отцов Церкви. Теперь же в комнате, в которой я молила Бога и Деву Марию оберегать тебя, Бальдазаре Боргезе развлекает своих любовниц.
- Если бы я располагал вечностью, то потратил бы её на то, чтобы вымолить у тебя прощение, – со слезами на глазах прошептал он, падая перед ней на колени.
- Я могу тебе её предоставить, – призывно и томно, как опытная искусительница, изрекла она, медленно поднимая вуаль и открывая лицо. На него смотрели ярко-алые глаза красивого демона, лишь отдалённо похожего на его возлюбленную.
- Не бойся, я не отниму твоей души. Она всё равно уже давно находится в руках дьявола, – с чувственной улыбкой сладко произнесла Амаранта.
Холодные руки сомкнулись на его запястьях, ледяные губы и острые, как клинки, зубы впились в шею, и вскоре он, человек, многие годы усмирявший плоть, в том числе и посредством самобичевания и ношения вериг, ощутил боль столь неистовую, что не сдержал вырвавшегося из горла сдавленного вопля. Тонкая ладонь твёрдо накрыла его рот, чтобы он не привлёк своими криками других несчастных. Эти муки, хотя и были, на его взгляд, более чем заслуженными, не казались ему очистительными. Он думал, будто направляется прямиком в ад, ведь чувствовал, что погибает, однако понимал, что путь на Небо не может быть столь болезненным.
- Я задавалась вопросом, святой брат, даёт ли вечная жизнь вечный шанс на покаяние? – пробившись сквозь багряную дымку терзавшего его мóрока, донёсся до его слуха удивительно нежный шёпот. Он даже не успел осознать смысл сказанного, как погрузился в ещё более мучительное забытье, в котором свой бал правила свирепая боль.
«Так же ли сильно страдал Христос на кресте?», – не сумев отогнать святотатственной мысли, подумал он, прежде чем полностью отдаться во власть безжалостной пытки, природу и источника которой не понимал. Затем наступила тьма. Беспроглядная и глубокая, наполненная лишь печальным воем и неопределённостью. Он не почувствовал, как карающая рука, до этого зажимавшая его рот, сперва запястьем прижалась к его губам, а затем свернула ему шею…
Очнулся францисканец в незнакомой ему деревенской хижине. Хотя в ней не было ни одного окна, скудный вечерний свет, то здесь, то там просачивавшийся сквозь щели, резал ему глаза. Брат Даниэль даже не заметил того, что, несмотря на густой полумрак, прекрасно видит; его тело вновь сражалось с болью, воспоминания о которой были такими далёкими, почти забытыми. Ему довелось столкнуться с ней, когда он впервые попал в Валь. Братья не стали тогда глядеть на то, что он ребёнок, а нагрузили его таким количеством тяжёлой работы, какое только могло вынести детское тело, несколько недель страдавшее от нещадной ломоты, пока, наконец, не привыкло к ней, не смирилось, не начало получать удовольствие.
Не щурясь и не прилагая никаких усилий, чтобы рассмотреть окружавшую его обстановку, инквизитор огляделся по сторонам и резко сел. Он заметил, что неподалёку от его кровати в роскошном кресле, совершенно чужеродно и дико смотревшемся в бедной крестьянской обстановке, сидел красивый брюнет, держа в руках лист пергамена и закинув одну ногу на подлокотник. На вид он был немногим старше Даниэля.
- Где я? Кто вы? – чувствуя сильное жжение в горле, будто его заставили съесть фунт песка, сиплым голосом обратился к незнакомцу монах. Тот оторвал взгляд от письма и жёстко усмехнулся.
- Важнее знать, кто теперь вы, – вкрадчиво произнёс он. От внимания Даниэля не укрылось то, каким неестественно неподвижным был этот мужчина, и своей белой кожей, и яркими, как два сапфира, глазами напоминавший статую.
- А кто я? – с трудом справившись со страхом, спросил инквизитор, даже не заметив, что сердце его не забилось быстрее.
- Вы – вампир, – просто и коротко ответил продолжавший спокойно сидеть во всё той же фривольной позе мужчина.
- Что? – выдохнул Даниэль. Он был уверен, что расслышал, как с гулким треском захлопнулись перед ним врата в Рай.
- Да, как и я, и как Амаранта Перуцци, – намеренно неверно истолковав его вопрос, безразлично произнёс брюнет, но монах заметил мелькнувший в льдистых глазах собеседника злорадный блеск. Прежде чем францисканец успел переварить только что услышанные новости, незнакомец встал с кресла, поднял с пола кувшин и, сделав щедрый глоток, заговорил.
Он представился Тристано Караччиоло и рассказал, что он, его отец и брат уже больше ста лет являются вампирами, что такова же теперь и участь Даниэля. Он объяснил, в чём заключается жизнь вампиров, каковы их слабые и сильные стороны, как надо вести себя, чтобы выжить. Перед уходом он бесстрастно-сдержанным тоном дал Даниэлю ответ на более всего терзавший его вопрос:
- Перед самыми ордалиями я подкупил тюремщика, проник в камеру к Амаранте, укусил её и напоил своей кровью.
- Вы превратили её в это чудовище?! – со злобой и отвращением воскликнул монах.
- Нет, вы, – холодно перебил его Тристано. – Я лишь напоил её кровью, но превращение обеспечили вы, убив её. Как видите, ваш вклад был гораздо больше.
У самого выхода из хижины Караччиоло остановился и обернулся, с дерзкой, издевательской усмешкой сообщив и без того уничтоженному Даниэлю:
- Ах, да, вам следует поздравить нас. Две недели назад мы с синьориной Перуцци поженились и теперь навечно принадлежим друг другу.
Видимо, смерть была бы слишком милосердным наказанием для монаха, который так пёкся о чистоте своей души, что не заметил, как на золотом блюде, словно голову Иоанна Крестителя, передал её искусителю. Более брату Даниэлю не суждено было узнать, что такое покой, но зато он в полной мере вкусил скуку.

~ Шотландия. Наши дни.
Долгое, очень долгое время единственным, что занимало мысли Дэниэла, были безудержная жажда и Амаранта, являя собой часто безмолвный, но всегда язвительный упрёк, наведывавшаяся к нему раз в столетие, а то и в полтора. Последние слова Тристано Караччиоло неумолчным эхом звучали в его голове, то затихая до едва слышного бормотания, то вновь усиливаясь, как звуки накатывающихся на берег волн прибоя, однако вначале всё, на чём он мог сосредоточиться, так это на том, что его возлюбленная отныне принадлежит другому. Много позже, когда ему удалось наконец, нет, не приручить, а немного усмирить свирепым зверем лютовавший голод, нацепить на него строгий поводок и цепь, Дэниэла стала преследовать другая не то идея, не то догадка: если Амаранта вышла замуж за Тристано, могло ли это означать, что в ней ещё сохранились хотя бы крупицы веры? В противном случае, зачем? Для мира людей она была мертва, мир мёртвых также не смог её заполучить. Являлось ли венчание просто данью традициями и взглядам, от которых девушка ещё не успела отвыкнуть, отречься, или же символом чего-то иного.
Вот и сейчас он задавался всё теми же вопросами, наблюдая за тем, как возлюбленная, медленно, легко и бесшумно ступая, спускается по ступеням лестницы, ведущей со второго этажа. Она явно направлялась из библиотеки Дэниэла, где провела какое-то время, касаясь его книг, небрежно перебирая безделушки и читая письма, адресованные ей, но так и не отправленные, потому что он до сей поры не знал, как с ней можно связаться.
Его голодный взгляд жадно и быстро исследовал её, с отравляющей смесью разочарования и облегчения отмечая отсутствие изменений: ни в лучшую сторону, ни в худшую – ни к свету, ни к тьме. Амаранта никогда не одевалась и не вела себя на публике распущенно или вызывающе, не позволяла себе повышать голос или использовать бранные слова, не носила коротких юбок или брюк, не флиртовала с мужчинами, не пыталась ради потехи вызвать гнев женщин. Вот и сейчас подол её скромного платья прикрывал колени, ворот – грудь и шею, на губах играла мягкая улыбка, на безымянном пальце тускло поблёскивало обручальное кольцо, но в глазах, когда-то чистых, ясных, безмятежных, плескался порок, и Дэниэл в очередной раз убедился в том, что, хотя лица их ни на миг не постарели с той минуты, когда они в последний раз сделали вдох, будучи людьми, сами они с той поры изменились ничуть не меньше, чем окружавший их мир, в котором они всё это время существовали не вместе, а как бы параллельно.
Он много путешествовал, миссионерствовал, учил, творил добро, пытаясь наполнить своё существование хоть каким-то смыслом, старался обуздать собственную природу и ждал… ждал очередной мучительной встречи со своей возлюбленной.
Она же училась в школах, колледжах, университетах, принимала участие в войнах и революциях, путешествовала, изменяла Тристано, совращая молодых монахов, но так ни разу и не разделила ложа с ним, Дэниэлом. Тот поцелуй в оливковой роще за церковью Санта Мария Примерана, так и остался единственным, который она ему подарила.
- Зачем? – словно шелест осенней листвы, сорвался с губ Дэниэла тихий вопрос.
- Зачем? – выказав лишь тень заинтересованности, переспросила Амаранта. Улыбка на её устах уже успела отцвести.
- Зачем ты соблазняешь их? – на этот раз настойчивей, твёрже, почти яростно промолвил он.
На губах девушки вновь заиграла улыбка, на сей раз плотоядная, но глаза вдруг стали холодными и безжизненными.
- Знаешь, не все они поддаются соблазну. – Её взгляд переместился за окно, а слова потекли задумчиво и меланхолично. – Кому-то помогает устоять истинная вера в Господа, другим же… как тебе…
- …преданность Церкви, – завершил за неё Дэниэл.
- Да, – бесстрастно подтвердила Амаранта, вновь взглядывая на своего первого возлюбленного, и вдруг неуместно бодрым тоном добавила: – И вот что странно: в последнее время первых становится гораздо больше, чем вторых, хотя, в целом, мало кому удаётся удержаться. – Она скорее по привычке пыталась задеть Дэниэла упоминанием о той греховной миссии, что взяла на себя, став вампиром, и небезуспешно, но он не стал в очередной раз заострять на этом внимание, а задал давно волновавший его вопрос:
- А ты? Ты сама… веришь?
- Это единственное, что осталось во мне человеческого. – Голос её звучал спокойно, безразлично, но Дэниэл знал, чувствовал, что за этой маской безучастности, как в штормующем море, бушуют страсти и до сих пор неизжитая боль. Как видно, бессмертие и ей пока не принесло покоя.
- Но знаешь, – неожиданно приблизившись к Дэниэлу, обхватив его лицо ладонями и прямо взглянув в глаза, вкрадчиво и в то же время горько зашептала она, – эта вера… как воспоминание… воспоминание о девушке, у которой были любящие родители, мечты о счастье, которую ждали старость и смерть, девушке, которая робела, когда ей выказывали искреннее восхищение, которая умела весело и беззаботно смеяться, пускаться в маленькие авантюры с подругами – такими же, как она сама… девушке, для которой мир сиял ярче драгоценных камней на поясе её матери, девушке, великим Джотто запечатлённой на холсте, позже затоптанный грязными сапогами твоих помощников, девушке, которая в душной исповедальне изливала своё сердце, признаваясь в любви к безжалостному инквизитору, о той самой девушке, которая утонула в клети, опущенной в воды Арно.
- Её больше нет? – обречённо спросил Дэниэл.
- А ты как думаешь?
- Значит, мне никогда не заслужить твоё прощение?
- Погоди. Наша вечность ещё не закончилась, – обжигая его ухо прохладным дыханием, ответила Амаранта.
Что ж, она больше не была невинной девочкой, теперь напоминая суккуба, однако в этом, как думал Даниэль, была только его вина, его грех, епитимью за который ему предстояло нести вечность…
FINIS

НЕСКОЛЬКО ИСТОРИЧЕСКИХ ФАКТОВ
• В 1311 году действительно два монаха-доминиканца и один францисканец были отправлены в качестве инквизиторов в Италию, но не во Флоренцию, а в Равенну. Следует помнить, что Италия в ту эпоху не была единым государством.
• Персонажи истории, братья Даниэль и Гонтран, были довольно молоды для того, чтобы выполнять функции инквизиторов, однако в принципе такое вполне могло быть; в первое время минимальный возраст инквизиторов не ограничивался и бывали случаи назначения молодых, неопытных людей. Лишь в 1317 году папа Климент V определил минимальный возраст инквизитора в сорок лет.
• Аутодафе (исп. и португ. auto de fe, букв. — акт веры) – это, вопреки распространенному мнению, не сама казнь на костре, а лишь публичное оглашение приговора инквизиции, после которого обвиняемые по самым тяжким преступлениям либо следовали в тюрьму, либо передавались светским властям, которые и осуществляли сожжение. Сами инквизиторы формально не имели права приговаривать к смерти, но в судебниках большинства католических стран Средневековья было зафиксировано, что нераскаявшиеся еретики подлежат сожжению. Таким образом, ответственность за казнь на костре и все расходы по её организации несла светская власть. Казнь на костре не была главным и самым распространённым приговором, выносимым инквизицией; чаще назначалось тюремное заключение и различного рода епитимьи – церковные наказания в виде поста, длительных молитв, обязательного совершения паломничеств и т. п.
• Ордалии (способ выявления правоты или виновности «судом Божьим»: испытанием водой, огнём и т.п.) были запрещены папой Иннокентием III в 1212 году. Латеранский собор 1215 года подтвердил запрет участвовать духовенству в Божьем Суде. И тем не менее, этот способ широко применялся в судах над ведьмами.
• До XV века колдовство инквизицией официально не преследовалось; его случаи разбирались в светских судах.
• В действительности конфессионалы (кабинки-исповедальни) начали использоваться лишь в XVI веке.
• Папа Климент V, во времена руководства католической церковью которого и происходят события рассказа, вошёл в историю как один из самых алчных и продажных пап.