Название: "Былые времена"
Авторы: Бьярти Дагур
Переводчик/редактор Светлана Денисевич
Страничка автора
Разрешение: Получено
Краткое содержание: Необъяснимая эпидемия косит близких и друзей, а страх парализуют душу.
Предупреждение: вампиры
Размещение: не копировать на другие ресурсы без разрешения автора
Работа на литературный конкурс "Трансильвания -2012"(ШОРТ-ЛИСТ)




Я завернул за угол, прошёл вдоль бетонного забора, миновал здание с забитыми фанерными щитами окнами. Едва не задевая плечами стены, протиснулся в узкий проулок, уводящий в унылый перекрест расхристанных улиц. Вышел к заброшенной фабрике. На небольшом пяточке перед ней уже горели несколько костров.
- Это ли не кара за нашу самонадеянность? Природа взбунтовалась против нас, оставив нас беспомощными! Посмотрите на себя! Вы, да, вы! Оглянитесь, жалкая пародия на самих себя!
Безумный Хью уже начал.
Примостившись на краю штабеля старых досок, я оглядел слушателей. По сравнению с прошлой неделей их прибавилось. Заметно прибавилось. Мне едва удалось отыскать свободное место в этом импровизированном театральном зале, где желающие занять первые ряды восседали прямо на заплёванном асфальте, а ложи заменяли перевёрнутые ржавые бочки из-под химикалий. Кафедрой служил мусорный контейнер, и я подозревал, что выбор столь уничижающего антуража был не случаен: скорее всего, Хью решил лишний раз в свойственной ему ехидной манере подчеркнуть ту жалящую истину, которую он всякий раз стремился донести до аудитории: вы – отбросы, старьё, которое скоро окажется на свалке.
Никто никогда не знал, где и когда состоится следующее собрание. Не было предварительных договорённостей, тайных условных знаков, приглашений конспиративным шепотом вроде: «В следующую среду, в три, на углу 140-й и Уиллис-авеню», «В полночь за Овощным рынком». Да и не было такой надобности. Весть о том, что Безумный Хью проповедует, разлеталась по городу сама, пожаром по выжженному засухой лесу. Он объявлялся на пустырях или задворках стадиона, на поросших травой спортивных площадках, возле свалок и начинал говорить в пустоту, которая очень быстро заполнялась жадно внимающими ему слушателями.
Вокруг него сформировался кружок последователей. Они были бы рады повсюду сопровождать своего учителя, заискивающе глядя ему в глаза и тенью маяча за его спиной, но Хью был беспощаден к этим незадачливым прихвостням и расшвыривал их крепкими пинками. Стоило им слишком уж приблизиться, он с рыком оборачивался - и тот несчастный, что не успел увернуться, уползал, оставляя за собой кровавый след и держась за изувеченную конечность. Прислужники Хью не требовались, а иллюзий насчёт преданности и родства душ он не питал. Несмотря на это уже образовался костяк негласной свиты: пять мужчин и три женщины. Я видел их и на прошлом собрании, и на сходке, что состоялась две недели назад. Новоявленные апостолы. Обычно они рассаживались вдоль стены за спиной Безумного Хью, похожие на одичавших в городских условиях сусликов.
- Вы все предназначены для тления, горстка трусов! Сколько вас осталось? Сколько вас прячется по задворкам? Надеетесь сбежать от смерти? Вы уступаете место иной расе!
Я слушал его вполуха, цепляясь взглядом за мелочи: нитка, выползшая из шарфа толстяка, что уселся справа от меня; неуверенная, показная усмешка на губах костлявого юнца; пустые глаза молодой женщины с пухлым, как у звезды немого кино, подбородком; её вышитая стеклярусом сумка; худая кошка с лишайной проплешиной между порванными острыми ушами, с ленцой, но зорко высматривающая крыс. Кажется, все, кроме меня сосредоточены, вытянуты в струну. Ждут, как сыграет на них следующий негодующий вскрик, исступлённо подставляются под словесный бич. Как-то это гадко, нездорово…
Хотя имеет ли смысл вспоминать о здоровье и норме? Они принадлежат былым временам. Теперь же над этими словами хочется смеяться, они кажутся кривляющимися клоунами. И опять же я не знаю, что правильнее: держаться за утонувшие в прошлом понятия или поскорее наглотаться мутной водицы из того потока абсурда, в котором мы барахтаемся.
На полу моего пальто откуда-то сверху закапала маслянистая густая жидкость.
Можно бодриться, но достаточно оглянуться вокруг, чтобы убедиться в простой истине: с тех пор, как это началось, мы смотрим на мир со дна глубокого колодца; любой звук долетает до сознания заглохшим, самый яркий цвет – бессовестно разбавленным серостью. Все наши действия изъедены вялостью. Улыбаемся вымучено. Бежим – стреноженные. К каждому чувству примешивается стойкий привкус страха, но дело даже не в нём: всё отравляет невыносимость ожидания. Взгляд направо… налево… Повсюду ссутулившиеся спины, втянутые в плечи головы: когда подвешенный на тончайшем волоске меч обрушится - без предупреждения, без причины, без смысла?
- Валите, ублюдки! – огрызнулся Хью, и напутствуемые этим благословением, слушатели уныло расползлись по закоулкам.
Я поёжился, засунул руки в карманы и побрёл ловить такси.

В моей квартире надрывался телефон. Я снял трубку, другой рукой стаскивая с себя пальто.
- Какое облегчение, что мы тебя застали! – выдохнули мне в ухо.
- Доброй ночи.
- Мы были бы весьма признательны… Если у тебя выдастся завтра свободный час… - дребезжащий голос Рудольфа звучал так же церемонно, как и в былые времена. Ураганы, геноцид, годы голода и лишений, междоусобицы – ничто не могло заставить его и на волос отступить от правил этикета, въевшихся в него ещё на заре его существования. Отзвуки давно погибшей империи позвякивали в этом голосе, как серебряная ложка в чашке богемского фарфора. – Мы устраиваем скромное прощание.
- Кто?..
- Альфред.
- Разумеется, я приду.
Я снял удушающий галстук, прошёл в спальню и лёг, не раздеваясь.
На похоронах собрались все те, кого ожидаешь встретить в опере, если отправляешься на проверенную временем постановку. Могила была уже готова, присутствующие стояли под сникшими поганками мокрых зонтов. Судя по комьям грязи, налипшим на ботинки Георга, именно он выполнял обязанности могильщика.
Абсурдность и жестокость происходящего на корню убивала мысль о речах.
На первых похоронах собравшиеся кипели возмущением. Холодная ядовитая ярость сочилась из каждого. Перелетали зловещие: «Я разберусь…», «Мы этого так не оставим», «Непостижимо, как им удалось…» Вторые похороны заставили всех загудеть, как развороченный незадачливым пасечником улей. Третьи – весть о них разошлась со скоростью смертоносной испепеляющей волны от ядерного гриба. Тогда ещё искали виноватых, но самоуверенные угрозы уже перебивались смятением. После какого по счёту прощального обряда на нас снизошло нынешнее обречённое смирение? Когда же принялось расползаться по городу словечко «эпидемия?»
Нет, это слово ещё долго вызревало в разогретом сознании жирной личинкой. От нас уходили самые старшие, те, как ни посмотри, был в преклонных летах. Вереница необъяснимых смертей была нонсенсом, но тревога уравновешивалась в некоторой мере осознанием того, что подобный порядок вещей - пусть с натяжкой - можно признать объяснимым. Разве мы и раньше не прощались с близкими? Правда, теряли мы их по другим причинам. Совсем по другим.
Я заставил себя, подойдя к гробу, посмотреть в сморщенное лицо усопшего.
За минувший год Альфред Циммерман из энергичного пожилого мужчины превратился в усохшего старичка, чьи жидкие волосёнки, принявшие благородный оттенок слоновой кости, вздымались даже от легчайшего дуновения ветерка. Если мы встречались, я отводил взгляд от его водянисто-голубых глаз, один из которых подёрнулся пленкой катаракты. Теперь я искупал своё малодушие, в последний раз пристально всматриваясь в его распахнутые глаза.

*****

Когда-то мне доставляла злорадное удовольствие мысль о том, что зеркало вовсе не игнорирует меня. Больше того: оно всегда предъявляло мне одну и ту же картину – неизменно гладкое лицо и крепкое тело.
Сегодня утром я заметил в своей шевелюре что-то серебристое. Седой волос.
Меня замутило. Я нашёл пинцет, с беспощадной аккуратностью искоренил предателя, убрал пинцет и вымыл руки.
Единственное – мне не хотелось встречаться взглядом с зеркалом, которое перешло в стан моих врагов.


- Ну-ка, ну-ка, где мы ходим? – игривым голоском засюсюкал Джон. Я ненавидел его, когда он начинал ёрничать. – Вы, сударь, имели приключение с какой-то аппетитной малышкой?
- Лучше скажи, какие у тебя новости.
Джон тут же раздулся от важности.
- Пока ты ходишь незнамо где, я провёл анализ последнего образца и заметил некоторые прелюбопытные детали. Если ты посмотришь на вот этот участок …
- Джон, ты отлично знаешь, что я не генетик и не биолог...
«…И вообще не понимаю, что я здесь делаю», - мысленно закончил я. Мне хотелось вернуться домой, задёрнуть шторы и пролежать в тишине, прислушиваясь к капающей в ванной из крана воде, сутки или двое. Надо бы вызвать водопроводчика, эта капель может серьёзно действовать на нервы. Как ни странно, в последнее время мне она не мешала, а напротив, помогала заснуть. Было в падении капель что-то утешающее, будто они повторяли с материнской нежностью: «Всё-будет-хорошо, всё-будет-хорошо».
- Да, ты же не специалист, - с презрительной гримаской безжалостно озвучил мои мысли Джон. Снисхождения от него ждать нечего. – Постараюсь объяснить тебе на пальцах. Если мы сможем…
- Джон, а у кого взяли образец? – на третьей минуте устало перебил его упоённые речи я.
- У Билли Медный грош.
- Всё понятно, - кивнул я, прикрывая глаза.
- Что тебе понятно?
Если бы у меня была газета, а Джон был бы мухой, я бы его прихлопнул. Он расползся бы по газете жирным неопрятным пятном, белые кишки вперемешку с кровью и оторванными, но ещё шевелящимися ершистыми лапками, а его самодовольные глазки бешено вращались бы в орбитах.
- Ты был знаком с Билли?
Брезгливое молчание.
- Знаешь, за что он получил своё прозвище?
Настороженное молчание.
- Он был охоч до борделей - и денег. Так прижимист, что приходя в салун, требовал самую дешёвую девку, а чаще искал тех, кто промышлял возле приисков. Да и с теми торговался, как бешеный, так что получил погоняло «Медный грош» - якобы дороже он никому не платил. Немудрено, что к моменту своей смерти он схлопотал первоклассный сифилис. Если бы его не инициировали, он бы спустя пару месяцев и умер от этой заразы. Те изменения в образце, которые ты наблюдаешь, произошли не в последние три года, а ещё тогда, когда Билли был жив.
- В своём деле, ты, может, был и хорош, но не следует так категорично делать выводы, - уязвлено запротестовал Джон, но я знаю, что он знает: я прав. У нас снова зеро.


Лицо Береники было опухшим от слёз – и милым.
- Дуглас так расстроен! – встретила она меня жалобным возгласом. – Ведь на этот раз он нашёл совсем мальчика…
Мы обнялись.
Я знал Беренику почти сто лет, и она была лучшим представителем той исчезающей разновидности вампиров ли, людей ли, которые способны поддерживать дружеские отношения не по синусоиде, а с ровной искренней теплотой. Да и без того мне импонировало в ней полное отсутствие претенциозности, стремления казаться кем-то, кем она не являлась. Береника всегда вела себя как радушная хозяюшка, которая, встречая гостя на пороге, вытирает испачканные в муке руки о передник и с очаровательной непосредственностью поправляет собранные в пышную кичку волосы.
- Зачем он это делает? – осторожно спросил я.
- Он думал, что если подобрать нужные параметры… Ему было всего семнадцать, крепкий, спортивный…
Я промолчал. Эксперименты Дугласа начинали приобретать болезненный оттенок – ещё не мании или одержимости, но навязчивой идеи точно.
- А, привет, - рассеянно бросил мне Дуглас, проходя мимо меня к буфету, с которого взял металлическую головоломку, его любимый ключик к обретению спокойствия. – Молодчина, что заглянул.
Мы оба благоразумно обошлись без ненужного вопроса: «Как дела?»; на его месте провисла пауза, такая же, как вчера над могилой Альфреда.
- Знаешь, я думаю, Беренике не помешает заменить шторы в гостиной, - произнёс задумчиво Дуглас. Его пальцы сновали по сцеплениям головоломки.
Я поддакнул.
- Черт знает что с ценами в этом интерьерном супермаркете. Зашёл вчера присмотреть подходящий отрез ткани, но теперь почти всё продают уже готовым.
Они нанимали огромную запущенную квартиру в парижском стиле, с двумя выходами и расписанным лет сто назад потолком; ванна посреди зала, медные краны. Я никогда не был уверен, что, свернув в очередное ответвление коридора, не попаду в прежде не виданную мною часть этого своеобразного лабиринта. В каких-то комнатах обои висели клочьями, в других стены переливались шёлковой обивкой с ручной вышивкой. Мы поговорили о трудностях поиска подходящего жилья, плате за аренду, смоге на улицах, о раннем похолодании.
Дуглас встрепенулся, вырванный из своих размышлений моим «Мне, пожалуй, пора», приподнялся с кресла, протянул мне руку: - Заглядывай почаще, нам тебя не хватает.
Проходя мимо кухни к чёрному ходу, я мельком увидел на мраморном столе ещё не прикрытое обнажённое тело мальчика. Свисавшая плетью рука была оскорбительно розового цвета - до поросячего розового.
Мне трудно было понять, зачем Дуглас так мучает себя. Попытки он предпринимал регулярно. С деланным безразличием пожимал плечами, избегал говорить о неудачах, но по тому, как он простаивал над каждым телом, по-наполеоновски скрестив руки на груди, было ясно, что каждый провал даётся ему всё тяжелее. Особенно было плохо, когда возникала иллюзия успеха. Когда человек открывал глаза после процедуры и на миг, сумасшедший миг, удавалось поверить, что на сей раз всё получилось.

Мы не только начали стареть и умирать. Очень скоро обнаружилась не менее страшная вещь: мы больше не могли производить потомство.
Новообращённые обычно не протягивали и суток. В некоторых случаях укушенный банально истекал кровью и умирал, в других – превращался… нет, не в вампира, а в хилое подобие того существа, которым должен был стать, и угасал, как с трудом разожжённая под дождём спичка.
У людей выработался антивирус, они стали резистентны к веществу, содержащемуся в нашей крови, – так гласила официальная версия. Но очень скоро стало ясно, что это не они окрепли; это мы ослабели. Так наше племя превратилось в бесплодное скопище будущих стариков, лишённых даже того слабого утешения, что даёт людям рождение наследника, – эфемерной видимости вечной жизни, надежды на то, что их существование волшебным образом продлиться в переданных дальше генах.

С человеческими специалистами мы связались лишь три с половиной года спустя своего жуткого открытия. Каких-то три года! – воскликнули бы мы пренебрежительно ещё совсем недавно. Что такое для нас, распорядителей безграничного полотна времени, три года? Фантик, отброшенный на обочину. Теперь же наши специалисты нервничали, упуская даже минуту. Темпы работы в лаборатории в последние полгода ускорились в разы: теперь здесь не ходила, а бегали; здесь всегда кто-то куда-то спешил, выныривал из одной двери только затем, чтобы нырнуть в другую, лихорадочно набирал на компьютере текст, тараторил по телефону. «Скорее!» - разносилось под её сводами и этот невинный, в общем-то, оклик теперь вселял почти священный ужас, так как был неприкрытым концентрированным выражением внутреннего состояния каждого из нас.
«Скорее!» - звучало в суете предновогодних распродаж, которые теперь вдруг стали нам важны.
Мужчины и женщины признавались друг другу в любви с поспешностью подростков – «скорее!»
Союзы составлялись и расторгались по нескольку раз за год. Надо было «скорее!» попробовать разных союзников.
«Скорее!» - сквозило в лихорадочных перемещениях целых семей и кланов по стране и миру.
Мы боялись не успеть.

Пойти на контакт с людьми, да не просто обнаружить себя, а преподнести им себя на блюдечке, во всей наготе своей уязвимости, - нас толкнуло на этот шаг ощущение полнейшей безнадёжности. За три с половиной года наше сообщество сократилось на пятнадцать процентов.
«Не может быть! – приподняв очки над костлявым носом, изумился профессор Грайн. – Вымирание? Вы говорите о вырождении вампирской популяции?» Увы, нам не оставалось иных версий. Генетический сбой, таинственный и нежданный, гром среди ясного неба. Вначале муссировались слухи об оружии нового поколения, которое якобы в обстановке строгой секретности удалось разработать охотникам на вампиров. Биологическое оружие, которое ослабляет наш организм и замедляет процессы регенерации. А может, в крови отдельных человеческих особей бродит вирус, который никак не проявляет себя в теле носителя, но внутри нас становится троянским конем? Но очень скоро стало ясно, что это ложные теории. Если бы только это было оружие! Если бы это был вирусом, поразивший определённый процент людского населения! Нет, на нас ополчилась сама наша сущность. Внутри наших генов произошёл мятеж. Можно бороться против любого врага, но не против природы. Она одним мановением руки исправила свой недосмотр, благодаря которому слово «вампир» означало «бессмертие».
Мы начали стареть. Мы начали умирать. Мы начали экономить свои силы.

Сенсация повлекла за собой бурные дебаты. Часть людей, посвящённых в шокирующую тайну, требовала немедленного отказа от «противоречащих законам этики и интересам человечества безнравственных исследований». Другая часть резонно возражала: исчезновение нас с лица земли неминуемо повлечёт за собой нарушение общего равновесия в природе. Экологи забили тревогу – вымирание отдельных видов сигнализируют о том, что в окружающей среде идут некие пагубные процессы, которые назавтра ударят и по людям. Политики потребовали развёртывания благотворительных программ. Не следует воображать, будто посвящённых в тайну оказалось слишком много; даже нескольких десятков людей, вовлечённых в проходящие в обстановке строжайшей секретности обсуждения, хватило для того, чтобы разыгрались нешуточные баталии. «Подумайте только! – вещал сенатор, - На нашей планете в ближайшем будущем – уже при жизни наших детей! – может не остаться ни одного вампира! Разве развитая цивилизация может смириться с таким срамом?» Спасти редчайший биологический вид – это наш долг, взывал к коллегам профессор биологии. Специалисты по фольклору и этнографы бубнили про разрушение древнейшего архетипа. Представители служб безопасности хранили стыдливое молчание, но мы понимали, что они, застенчиво рассматривая свои ногти, проигрывают в голове следующий донельзя лакомый сценарий: спустя каких-то десять-пятнадцать лет они избавятся от ещё одной головной боли.
На исследования выделили грант. Чтобы не выглядеть совсем жалко, мы сформировали некий комитет, который худо-бедно и совсем издали мог сойти за команду генетиков и вирусологов. Какими судьбами я оказался в этой команде – эту хитроумную загадку мне так и не удалось разгадать. Кто-то из наших, похоже, решил, что и врачи, и генетики носят белые халаты, так что между ними есть некое родство. Я не стал возражать и исправно ходил на свою новую работу. Помимо всего прочего, сотрудники ведь стали бы первыми, кто получал доступ к вакцине. В помощь нам прислали нескольких человеческих специалистов - ведущих специалистов, - предоставили в наше распоряжение лабораторию. Отнюдь не лишние меры: как легко догадаться, последние тысячелетия, не считая этих трёх с половиной лет, нам не очень-то нужны были собственные исследовательские центры, врачи и генетики.


С некоторых пор я стал искать общества слушателей Безумного Хью. Не стану лгать, будто купился на его истеричные речи. В них напрочь отсутствовало то, что могло бы хоть приблизительно именоваться теологией. Эти апокалиптичные воззвания были одного вкуса с регулярными анонсами конца света в жёлтой прессе. Примиряло с ними лишь одно: он искренне верил в то, о чём говорил, и был ожесточённо, как-то трогательно бескорыстен. Когда однажды вошедшая в покаянный раж слушательница попыталась задобрить его приношениями, подметнула к его ногам золотые безделушки, Хью вышел из себя и раздавил дары каблуком, ядовито шипя: «Вы не купите вечность, ехидны!»
Меньше всего мне хотелось завязывать знакомство – даже и краткую беседу – с кем-либо из рассаживающихся вокруг собратьев. По счастью, редко кто пытался завести со мной разговор. Но сидеть в кругу почитателей Безумного Хью, растоптанных его без устали варьирующимися нападками, привыкать к рефреном повторяющимся словам «смерть», «старость», «финал», «возмездие» - в этом было нечто успокаивающее. Я наконец нашёл на тонущем корабле горстку тех, кто не отплясывали твист, а причитали и голосили возле пробоины. Меня утомляла суета, царившая в лаборатории. На этих же неряшливых, татуированных узорами граффити улицах мне становилось спокойно, будто они давно смекнули что к чему и махнули на всё рукой. Я ловил себя на том, что после того, как все расходились, я ещё часами мог бродить по окрестным меланхоличным кварталам.
Никто не догадывался, что я посещаю эти упаднические сборища. Я не раз замечал среди слушателей тех, кто скрывал под поношенным плащом дорогой костюм, или тех, кто старался держаться в тени, чтобы другие не разглядели их лиц, и понимал, что я такой не один.


Звонок разбудил меня посреди дня.
- Дорогой, пожалуйста… дорогой, мог бы ты… Дуглас…
Беренике Куин никак не удавалось закончить фразу. Но уже по первому её судорожному вздоху я понял, что она хочет мне сказать.
Дуглас Кирк покончил с собой.


Той ночью на пришедших к мясокомбинату, где грохотала очередная проповедь, устроили облаву. Пристыженные слушатели – этакие окаменевшие жёны Лота на взгорье - загипнотизировано внимали Безумному Хью, когда с угла здания слетел возглас: «Тревога!»
Вмиг обретшие подвижность вампиры рассыпались ртутными шариками по переулкам, взлетели по стенам, вскарабкались по зигзагам железных лестниц. Приближались огни – нападавшие шли с факелами. Бледный впалый живот Безумного Хью озарился оранжевым отсветом. Хью был обнажён по пояс: разодрав ещё в начале своей проповеди рубаху напополам, он остался в потерявших цвет джинсах, неведомо как цепляющихся за костлявые бедра.
«Смерть предателям!» - прорезал ночь фанатичный фальцет. Чего-то в таком духе давно следовало ожидать. Далеко не всем нравилось покаянное настроение и самоуничижение, в которые впадала аудитория бродячего проповедника. Он подрывает дух общины, говорили такие. Он провоцирует массовую истерию. Он жаждет власти. Влияние этого самозваного пророка распространяется не только на обитателей окраин, но и на представителей среднего класса – так изрек один из моих коллег, когда однажды эта тема всплыла в лаборатории, и остальные снисходительно закивали. Власти, однако, не видели нужды предпринимать какие-то меры, что было разумно: закручивание гаек в такое время было чревато гораздо большими бедами, чем религиозный пыл одного-единственного нищего психа. Таким образом, те, кто не желал быть втоптанным в грязь и утратить последние надежды, хотелось взять инициативу в свои руки. Быстро вливающаяся на пустырь за задворках комбината толпа отрезала бегущим путь – во имя светлых надежд, самоуважения, самообмана, иллюзий.
- «Нет» деморализаторским бредням! – разлилось над пустырем. Даже голос, который выкрикивал это, мелодичный, хоть и гневный, резко контрастировал с тем, что ему немедленно отозвался.
- Одержимые насилием! Вас ждёт геена огненная! Земля вопиет к вам о пролитой крови! – проскрежетал по ушам неприятно рубленый бронкский акцент
Безумный Хью с юркостью помоечной крысы скатился с крыши убогого, чуть выше туалетной кабинки, пристроя и растаял в темноте. Ему было не привыкать исчезать.

- Кто тебя так? – вскинул брови Джон.
Ещё одна реальность, которую нам предстояло освоить: раны больше не затягивались мгновенно. Мой лоб украшала пусть уже не столь заметная как вчера, но всё же явная ссадина – кто-то метнул в мою сторону ржавую консервную банку, я не разобрал, нападавшие или убегавшие.
- Споткнулся на лестнице.
- Ты стал хуже видеть? – обеспокоился Джон.
- Это ведь бесполезно, так?
- Ты о чём?
- Мы ни на шаг не продвинулись. Несколько лет исследований – и ничего.
- Когда-то и скарлатина считалась за бедствие, тебе ли не знать.


Неудивительно, что в вампирской среде началось религиозное движение.
За точку отсчёта можно считать октябрьским вечером, когда патер небольшого, зажатого между бизнес-центрами костёла позабыл по окончании вечерней мессы запереть двери. Вошедший мужчина задумчиво постоял напротив алтаря. Он отказался вежливо от исповеди, а на осторожный вопрос ответил кратко: «Я боюсь умирать, святой отец». Сказав это, он покачал головой, словно не верил, что его собственные голосовые связки способны породить подобные слова. Вежливо распрощался и вышел.
Лишившись бессмертия, мы обнаружили, что флёр, веками окружавший наше существование, развеялся. А что же в сухом остатке? Мы - убогие инвалиды, сидящие на однобоком питании, как язвенники с их паровой диетой; калеки, не способные выносить слишком яркий свет; живущие в гетто бесплодные пустоцветы. Мы превратились в ходячую бомбу: наша природа восстала против нас.
- С точки зрения медицины всё в норме. Вы по-прежнему не дышите, у вас всё так же отсутствует сердцебиение, нет признаков физиологических процессов, характерных для живых людей…
- Что же не так?
- Волшебство больше не работает, - с ухмылкой развёл руками доктор Грайн.
Те, кто не обольщался заверениями старейшин, стали собираться в заброшенных зданиях. Никто на этих сходках не вёл месс и не цеплялся за ритуалы. Не было правил и не было тех, кто следил бы за их соблюдением. Желающие стихийно собирались в просторных цехах или подвалах. Так родилась подпольная церковь. Её прихожане не возносили молитв, не совершали пышных литургий. Чаще всего они приходили в эти своеобразные святилища и молчаливо стояли, подняв лица к небесам, скрытым за бетонными сводами.


- Вы в порядке?! Господи, да слышите ли вы меня?
- Расступитесь, ему нужен воздух.
Передо мной маячили лодыжки, затем локти.
- Вы меня слышите? Можете говорить? Что случилось, припоминаете?
Я припоминал. Очень даже хорошо припоминал. Это произошло, когда я покупал газету. Толстушка в зелёном неслась через перекрёсток. «Эй, обожди!» - завопила она. Владелец лавки на другой стороны улицы уже собирался запирать двери. Он замешкался, заслышав оклик, но я понял, что толстушка упустит свой шанс: она не успеет проскочить перед приближающейся машиной, а за той тащилась целая вереница других. На месте лавочника я бы тоже не стал ждать. Тогда я и встал у машины на пути.
Когда она ударила меня, и я летел на асфальт, то испытывал – впервые за последние три с половиной года – удовлетворение. Я знал причину и цель. Мне был известен смысл происходящего.


Мысль, которая гнала меня по улицам, впервые прокралась ко мне несколько дней назад. Она пугала своей безыскусностью. Я находил в ней очарование – и остерегался поддаваться её чарам. Меня изумляла очевидность ответа. Как случилось, что я не понял этого раньше? Как мог не догадываться о существовании ответа, который теперь с элегантностью осеннего листа спланировал мне в руки?
Я забыл повязать шарф, с такой поспешностью вышел из дома. Усилием воли замедлял шаги, чиркающие по асфальту. Ко мне возвращалось давно забытое чувство: колючий холодок крутил внутренности, цепкими пальцами барабанил по плечам - я волновался.
За десяток метров до цели я остановился. Да, я нашёл, что искал. Он сидел, привалившись к стене. С бутылкой в руке. Разглядывая небо. В любой момент он мог подняться и побрести прочь. Мог скрыться за дверьми своей каморки, унеся с собой то, что было нужно мне. И всё же мне было не сдвинуться с места.
Мой сокровенный сосуд. Мой грааль.
Годами меня отделяла от людей стеклянная стена. Они существовали где-то на обочине моего мира, я привык считать себя другим видом. Кто мог знать, что я буду трепетать перед одним из них, как прыщавый мальчишка, зовущий юную вертихвостку на свидание?
Я должен был подойти – и не мог.
Он рисковал подхватить воспаление лёгких, полулёжа на промерзшей земле, но презрительно игнорировал опасность. Разве это не было лучшим свидетельством? Теперь я был готов. Я был жаждущей сухой почвой. В этот миг мне ничего не стоило упасть на колени, поцеловать грязный асфальт. Я действительно опустился перед ним на одно колено. Это не был просчитанный жест. Ноги меня плохо держали.
- Чего тебе? – спросил он.
- Могу ли я спросить… - начал я, и голос мой сошёл до тощей горизонтали на скачущей кардиограмме. – Я должен спросить тебя…
Он поднял брови.
А я смотрел на него как зачарованный. В его глазах читался мой приговор: вот мне прокурор и судья. По праву рождения ему даровано первенство и венец, благодаря которым он превосходит меня во всем. Этот мордастый пьяница обладал сокровенным знанием. Оно пришло к нему с молоком матери, было его достоянием. Он не отбросил его, как некогда я. Он был сильнее меня, и эта сила подавляла. Его род хранил величайшую тайну с того самого момента, как первый человек переступил границу Эдема. Знание, которое передавалось от отца к сыну, удерживало их над собственной уязвимостью, словно воздушный поток – птиц. Бесстрашные, они смеялись в лицу ужасу, который сминал меня. Они легко укрощали эту абсурдную невыносимо тягостную реальность.
Присев напротив него, я повиновался порыву и протянул ему купюру. Он принял её как должное. Внезапно меня охватил страх, что я дал мало, ведь то, что я хотел купить, стоило несоизмеримо больше. Я принялся выгребать из бумажника деньги, все, что были, до последней монеты, стыдясь собственной оскорбительной мелочности, цепенея при мысли, что моих жалких даров не хватит, или, хуже того, скудость подношений сделает очевидной недостаточность моих стараний. Но это же не так, совсем не так! Я хотел знать; никогда ещё я не жаждал знания так сильно. Бумажки ложились на лоснившуюся тёмно-синюю ткань его куртки, а он даже не сделал попытки сгрести их с засаленной тёмно-синей куртки. Он смотрел на меня, чуть склонив вихрастую голову, и в насмешливом прищуре его глаз мне виделось снисходительное понимание своего превосходства.
- Валяй, приятель, я сегодня добрый.
Мой голос трепетал малосильной птицей, когда я начал складывать в воздухе из зыбких слов свой вопрос.
- Как ты не боишься смерти?
Над Южным Бронксом растянули тишину. Она расправилась над нашими головами плотным тентом. Дома замерли в почтении перед теми словами, что должны были родиться. Я сознавал: следует склонить голову, мой жадный взгляд может расцениваться как дерзкое святотатство, но я боялся, что если только отведу глаза, меня сочтут недостойным знания.
Его губы дрогнули.
- Мне на такую заумь наплевать.
Я отшатнулся от него. Встал. А он рассмеялся.
Тогда я и бросился бежать: меня гнал ужас, равного которому я не знал.