Название: "Как песок"
Авторы: Бьярти Дагур
Ссылка на оригинал: Здесь
Разрешение: Получено
Краткое содержание:
Предупреждение: вампиры
Размещение: не копировать на другие ресурсы без разрешения автора



- В целом, вы получили представление о ситуации.
Я прячу ладони между плотно сжатыми коленями. Наверное, он думает, что это оттого, что я нервничаю или скован. Или что не хочу нечаянно заляпать отпечатками пальцев сияющую стеклянную поверхность стола. Ладно, пусть так. Не приходить же на собеседование в перчатках. Заявиться в таком виде было бы дурным тоном. Ещё мне ужасно хотелось надеть очки со стеклами-хамелеонами: не хватало только, чтоб этот тип заметил мои покрасневшие глаза. Недосыпание появляется тогда, когда пошаливают нервишки, а те, с кем такие казусы случаются, не самые лучшие соискатели. Но прятаться за очками тоже неприлично. Так что я сижу потупившись и почти что позволяя собеседнику созерцать мою макушку.
- Вполне.
- Эхммм… Отлично.
Значит, мы сговорились.
- И да, мистер Горски: не пытайтесь нас надуть.
Я изумленно вскидываю глаза. Тут же вспоминаю о предрассудках, связанных с недосыпанием, и на полпути разворачиваю взгляд, утыкая его туда же, куда и руки. Сцепленные вместе, они завершают удручающий образ закомплексованного угрюмого выродка. Откуда он знает моё имя?
В деловых кругах я прохожу как Невидимка.
- Я ни разу не давал повода усомниться в своём профессионализме, - гладко-нейтрально говорю я. Слова так пропитаны чувством собственного достоинства, что с них стыдливо скатится любое сомнение в моей компетентности и малейшее подозрение, будто я позволю собеседнику лишнего.
- Именно поэтому мы и связались с вами, - быстро идёт на попятный он. – Отзывы убедили нас, что вы лучше всех справитесь с этим делом.
Это действительно так.
- Сколько вам потребуется времени? Как я и говорил, мы понимает, что задача не из лёгких...
Я кошусь на фотографию, лежащую вверх тормашками на его рабочем столе. Он предлагал мне взять её с собой, но это уже лишнее.
Кларк Шмирсон в свои пятьдесят выглядит на десять лет старше, и, видимо, основной вклад в это внесли его желчность и подозрительность. Я уже знаю о нём немало. Он неразговорчив, ест варёные овощи и борется с холестерином; живёт за бронированной дверью в квартире в многоэтажном доме, где за каждым дюймом установлено круглосуточное наблюдение; ездит с собственным водителем и в последний раз гулял пешком, наверное, ещё мальчишкой; не ходит в театры и сморкается только в хлопковые носовые платки.
Я отвечаю, что мне потребуется несколько дней на сбор информации.
- Мы будем ждать от вас сообщения, - заверяет мой заказчик. Колеблется, явно размышляя, уместно ли предложить мне выпить, но потом приходит к выводу, что на деловой встрече это неудобно.
- У вас есть пожелания относительно оформления? – для проформы спрашиваю я.
- Что? А… На ваше усмотрение.
Он уважительно кивает. Его оценка моей персоны чуть подросла за последние несколько минут.
Выходя, я всё же избегаю встречаться с ним взглядом. Пускай думает, что я закомплексованный чудик с подавленной агрессией. Ни к чему моему работодателю знать, что я просто-напросто вампир.

На улице, недалеко от перекрёстка, я сталкиваюсь с Лаурой. Она смеривает меня пренебрежительным взглядом, а затем делает вид, что не замечает. Не самый логичный маневр. Но ведь Лаура и не урок логики мне преподаёт.
На ней цветистая блузка натурального шёлка и строгая обтягивающая миди-юбка, превращающая её бедра и бесконечные ноги в тугой русалочий хвост. В левой руке дамская сигарета, которой она рассеянно водит напротив уголка рта.
- Привет, Лаура, - дружелюбно говорю я.
Она рваным движением вскидывает руку с сигаретой, так и не пригубив её. Её глаза сужаются до столь узкой щелочки, что ресницы сцепляются друг с другом, образуя этакие многорядные клещи, перехватывающие взгляд любого, кто попытается пробиться в холодный туннель её зрачков.
Последние сто пятьдесят лет Лаура живёт в Нью-Йорке - и с каждым годом становится всё более нервозной. Как по мне, так вечность не идёт ей на пользу. Судя по тому, с каким ледяным раздражением она обрывает все расспросы о её прошлом, не таким уж безупречным оно было. Мы пересекаемся время от времени. На мой взгляд, у неё слишком длинное лицо, да и нос тоже длинноват; некрасивая, ярко выраженная горбинка с широкий хрящиком её старит и делает похожей на иллюстрацию к рекламным материалам пластических хирургов – из раздела «До операции». Мисс Кровосоской года ей точно не быть. О чём думал её создатель? Впрочем, возможно, у неё есть скрытые таланты.
Она последовательно меняет свой имидж и каждый раз выглядит по-новому. Пару лет назад стриглась под лесбиянку, отчего худое лицо с родинкой на правой щеке становилось ещё строже и аскетичнее, носила широкие грубые джинсы, демонстративно игнорировала косметику и скрупулезно копировала резковатый дайковский стиль. Сейчас у неё длинные вьющиеся каштановые волосы, жёстко пружинящие при ходьбе, и она – холодная бизнес-леди итальянка, растерянно застывшая на тротуаре возле торгового центра перед вызовами чужого города, отказывающего ей в такси. На правой руке висят глянцевитые пакеты из бутика, губа досадливо закушена. Идеальный образ, кто-нибудь вот-вот попадётся.
- Как дела? – спрашиваю я.
Она бесится оттого, что я мешаю, и ещё больше - оттого, что я с ней заговариваю, будто с приятельницей.
- Замечательно, - цедит она.
- Удачного вечера, - улыбаюсь ей я.
А ещё она не ходит ни на какие закрытые вечеринки. Фыркает, что это пустая трата времени и пускание пыли в глаза.

Местные меня не слишком любят, так как я работаю с людьми. А я считаю, что это предрассудки. Вампиры, люди… Никакой разницы.
Что бы там не говорили.
Я хожу в те же магазины, что и они, езжу на тех же дребезжащих поездах метро; точно также меняю перегоревшие лампочки; регулярно (не слишком часто) мою полы в своей тесной квартирке; как и другие прохожие с любопытством разглядываю вызывающий новый бильборд, что взгромоздили напротив соседнего супермаркета. И точно также озабочен вопросами заработка. Даже если вы вампир, вам нужны деньги, нужд меньше не становиться. В общем-то, их становится даже больше. «Делай то, к чему ты чувствуешь призвание», - говорил мой отец, и, получается, из всей нашей большой семьи я точнее всех следую его совету. Мои многочисленные братья поскользнулись на банановой кожуре мечтательности или прагматичности - каждый по-своему. Или нелюбимая работа и хороший доход, или любимое дело и куцый заработок. Один из них умудрился схлопотать ещё и трудоголизм в придачу. Всё это, правда, уже здесь; дома наши шансы уравнивались красноречивыми натовскими отчётами о лежачем состоянии экономики. У меня же получается примирять свои интересы с неплохими деньгами. Не такими, конечно, большими, как могло бы выходить при постоянной занятости, работа от случая к случаю приучает не разбегаться с тратами и откладывать на чёрный день, но всё равно. Отец может мной гордиться.
Я смотрю на часы. Благословенный ноябрь. Ещё и вечер толком не наступил, а я уже столько успел сделать. Пора приступать к разведке на местности. До дома Шмирсона – три остановки на метро или час пешком, волоча ноги. Но сначала я направлюсь в кафе. Вроде как отдохнуть, наверное. Густо течёт толпа. Я оказываюсь против потока, и меня то и дело задевают плечом.
В забегаловке мне никак не отыскать места и я сажусь возле стойки.
Вечер, кафе гудит от безостановочного людского прибоя, вновь и вновь перемешивающего стулья вокруг простеньких столиков, будто не успевающую просохнуть гальку. Куда все так спешат? Здесь ни у кого никогда не бывает достаточно времени, чтобы посидеть часок-другой возле кофейни, наслаждаясь покоем. А если и сидят, то потому что отброшены на обочину и оплакивают вынужденное схождение с дистанции в этом марафонском забеге, скрещенном со спринтом. Я до сих пор не могу к этому привыкнуть, как и к шуму центральных улиц, в которых по сей день путаюсь.
Рядышком, в зазор между моим локтем и могучим плечом румяного молодца, плюхается совсем юная девчонка в лилово-красной дутой куртке. Из-под куртки торчит длинношеий свитер. Озябшие кулачки сжаты, она сводит их перед собой, как будто если оставить руки в таком положении, вокруг них нарастёт желанная тёплая муфта. Ложится грудью на стойку, так что недавно подрезанные светлые волосы метут зелёный пластик.
- Капуччино, очень-очень горячий, с двойным сахаром! – радостно восклицает она.
Если Кларк Шмирсон сегодня и предоставит мне какой-то интересный материал, то не раньше, чем через час. Наблюдение даётся мне легко, без скуки и нетерпения, и всё же сегодня я не очень хочу идти на работу. Жужжание кафе убаюкивает.
- Ну и холодина сегодня, правда? – раздаётся над моим ухом. Девчонка повернула голову и сияет восторженными глазами. От скаутской улыбки лицо земляничкой делается ещё круглей.
Она человек, поэтому я всё-таки чуть-чуть отодвигаюсь. Делаю вид, что на мобильник пришла эсемеска, озабоченно сдвигаю брови, смотрю на экран, нажимаю пару кнопок и засовываю его назад в карман. Благодаря этому мне удаётся тактично убрать свою руку подальше от её руки.
- Ага.
- Рано наступили в этом году заморозки! А я шапку забыла, вот растяпа!
Она явно настроена поболтать. Едет домой на каникулы. Счастлива, что повидается с семьей. У неё есть в саду скворечник, она так и не обзавелась в колледже парнем, но нисколько по этому поводу не комплексует, хорошо, что она надела эти смешные шерстяные носки, те, которые как перчатки, в них ужасно прикольно растопыриваются пальцы, даже неудобно ходит с непривычки. Обычно такая погода на Рождество, его она тоже проведёт с родителями. У них с друзьями есть традиция обмениваться ммсками с изображением своей елки. Я ловлю себя на том, что мне даже интересно её слушать. Она и впрямь ждёт Рождества, будто ей клятвенно пообещали на него пару чудес, и внезапно принимается рассказывать о каком-то своём родственнике, который в пятьдесят лет решил выучиться на парикмахера.
- Хочешь, я и тебе пришлю поздравление с Рождеством? – искренне предлагает она, как добронравный ребёнок, щедро одаривающий других детей конфетами.
От горячего кофе – несколько чашек, – сэндвича и шоколадного кекса она раскраснелась и налилась уютом. Красная куртка теперь расстёгнута и приспущена с плеч, волосы заправлены за уши. Она умеет играть на гитаре. На обратном пути остановится здесь на несколько дней, погулять с подругой. Она тут впервые, ничего не успела осмотреть. Мы немножко спорим о маршруте её будущей прогулки, ведь не имеет никакого смысла следовать советам туристических путеводителей. Так города не почувствуешь.
- Колы, пожалуйста! - смахивая крошки со стойки прядью волос, возглашает она.
- Кола и картофель-фри, - в унисон подхватываю я.
А потом ко мне пододвигают мой заказ, и я спохватываюсь.
Она дышит на меня молоком и сдобным тестом. И я прячу руки в карманах, чтобы она не увидела жемчужно-серых, будто отполированных когтей.

С Кларком возникли первые осложнения: вчера он предоставил мне пятнадцать с половиной идей, одна другой лучше, и я в нерешительности, какую же выбрать. Отметаю одну за другой.
Поутру он отправляется на работу, в то самое внушительное здание, в котором я познакомился с клиентом. Садится в лифт вместе с десятком других служащих. Шествует в свой кабинет, куда допускается только секретарша. Он выходит из здания после полудня – на ланч в дорогой вегетарианский ресторанчик напротив, и хороший снайпер, умеющий рискнуть, достал бы его там без особых проблем, но этот вариант останется тем недоброжелателям Шмирсона, которые ходят не только по ночам. Офис отпадает – заказчик пришёл бы в чреватый обмороком ужас, случись торжественное событие в непосредственной близости от него. Подходы к шмирсоновскому дому, конечно, просматриваются несколькими видеокамерами, этажи тоже. Холл весь в зеркалах, и я отметаю этот вариант сразу – не люблю зеркал. Окна его квартиры – с пола до потолка, но когда живёшь на двадцать третьем этаже, риск, что за тобой подглядывают, невелик, поэтому он ходит по дому в одних трусах, свесив через резинку представительный живот. Поэтому я жду его на улице.
Я – Невидимка.
Наконец машина подъезжает к подъезду. От уюта домашнего очага пассажира отделяют лишь линялый после первых заморозков газон и череда ступеней. Донельзя респектабельный в своём черном элегантном пальто, он задирает многочисленные подбородки и достаёт ключи, затем наклоняется к водителю, договариваясь, во сколько тот заедет за ним завтра. Огоньки задних фар уменьшаются не так быстро, как расстояние между Кларком Шмирсоном и дверьми высотного дома, за которыми ждёт бдительный консьерж и видеокамеры. Даже странно, что жилище самых обычных граждан, не мафиози и не кинозвёзд, так охраняется. Мой родной дом охранялся только пыльным малинником. Здесь, когда мои заработки пошли в гору, я попробовал снимать квартиру в «приличном доме», но в итоге каждый раз, выходя на улицу, испытывал панический страх, что забуду что-нибудь - и мне придётся снова проныривать под услужливым, снабжённым благосклонным кивком взглядом консьержа, который, как по мне, так слишком напоминал одобрение школьного завуча.
Уже на ступенях моего клиента встретит ненавязчиво-внимательный, как глаз официанта со стажем, объектив ещё одной камеры, так что есть всего десять метров, на которых он, сам того не подозревая, уязвим, как телок на тонком озёрном льду. Единственное пространство для променада. Подступы к этому раю тоже просматриваются: очередное чудо-устройство елозит взад-вперёд каждые десять секунд, и ни один человек не сможет за это время добежать до аккуратно подстриженных кустов, способных стать отличным прикрытием, и не попасть на экран монитора. Но я могу.
Потому что на данный момент я лучший киллер в этом городе.
И у меня есть стимул.
Вчера мне представился шанс, которому обрадовался бы любой. Дорогая укладка, спортивный стиль, много бравады, выбирает самые тёмные аллеи. Никого вокруг. От такого не отказываются. Но тут она швырнула мобильник оземь, ранено вскрикнула: «Сволочь! Два года!..», и обогнав её, я понял, что всё это время она беззвучно лила слёзы. Я всегда замечаю их лица, это как дайджест их жизни. Мой дядя говорил: «Если ты не помнишь, какого цвета глаза у твоего друга, какой же ты ему друг?» Высказывание не к месту, конечно, ну да уж к слову пришлось. Так что вчера я прошёл мимо. И был почему-то очень горд собой.
- Кларк… - шепчу я, оказавшись на нужном пятачке. Мой голос удавкой обвивается на шее Шмирсона, заставляя его неуверенно качнуться.
- Кларк… - повторяю я, и мой шёпот змеится поверх хрусткого инея. Шмирсон замедляет шаг, будто входит сразу по пояс в воду. И – то, чего бы он никогда не сделал без моего зова – делает шаг в сторону с освещённой дорожки, ещё один… Я опрокидываю клиента на землю. Кусты трещат, когда я втягиваю его в своё укрытие. Сияющие каблуки вспахивают заботливо уложенный дёрн. А я стараюсь не рисковать и не ступить с асфальтированного пяточка на землю. Живот Шмирсона пружинит под моим коленом.
- Кто вы такой? – хрипит он банальную фразу, буравя меня таким же подозрительным взглядом, каким ввинчивался в фотографа, сделавшего снимок, что стал у моего заказчика настольным, и в его голосе больше негодования, чем страха.
Под кашемировым шарфом и тугим воротничком - апоплексическая шея и коктейль из запахов дорогого парфюма.
- Вы за это ответите, - высокомерно выплёвывает Шмирсон; от внезапности нападения и от страха у него напрочь блокируется инстинкт самосохранения, и он начинает извергать потоки самоуверенного хамства.
- Вас найдут и посадят на электрический стул, вам это не сойдёт с рук, наркоманам чёртовым! Вы просчитались, у меня нет с собой ни бумажника, ни кредиток!
Я утыкаю его лицом в покрытую инеем траву и даю себе волю. А после, борясь с навалившейся сонливостью, несколько раз моргаю, жду, пока исчезнут следы укусов, застегиваю воротничок и наношу несколько милосердных ударов ножом. По счастью, мне никогда не приходится мучиться сомнениями в смерти клиента; я прекрасно слышу, когда сердце делает последнее удивлённое «ту-тук» и почтительно замирает перед вратами иного мира. Толстопалая рука Шмирсона на прощание вздёргивается к шее, манжета сдвигается, обнажая циферблат часов, и я с удивлением и радостью обнаруживаю, что вернусь домой даже раньше намеченного.
Решётка водостока, мой верный союзник. Капли оставшейся в Шмирсоне крови срываются в пробегающую внизу мутную жижу, так что никому не захочется сверять количество крови на месте преступления с количеством крови в теле убитого. Прочь, одна за другой.


- Так вы и есть тот самый знаменитый Невидимка, значит.
Он прихрюкивает с фонтанирующей жизнерадостностью и бесцеремонно меня разглядывает. Даже не скрывая недоумения: наверняка он ожидал увидеть двухметрового гиганта с мрачным перекошенным лицом и подёргивающимся глазом, а не молчаливого заурядного горожанина с тонкой костью и скучной внешностью. Будь на моём месте девица, у неё бы уже заалели щеки от таких все ощупывающих взглядов. Я, как всегда, - глаза в пол, руки под столом. Никакой надписи через лоб, оповещающей о том, что опасен для жизни и здоровья.
Мы сидим в пиццерии, а мой потенциальный заказчик притягивает назад за ниточку мысль-воздушный шарик, то и дело улетающую к пиццам – круглым бугристым термальным полям, выбрасывающим гейзеры соблазнительных ароматов. Место встречи обычно выбираю я, так что сейчас клянусь себе: сюда больше ни ногой. Сумасшедший запах томатной пасты перебивает всё, в том числе настрой собеседника на серьёзный разговор – да и мой тоже. В прошлой моей «приёмной» - кондитерской - пахло шоколадом с ванилином. Я специально назначал там ещё две встречи.
- На вас меня Ги вывел. Сказал, что если кого и надо нанять, так вас.
Я молчу, скромно поглощая комплименты. Клиент сам должен начать разговор. Это и правило приличия, и правило безопасности – вдруг он пишет разговор на диктофон. Удивительно, что такой простодушный и непосредственный человек может хотеть кого-то убить. Ему бы огромную карусель с колокольчиками.
- Слушайте, а правда, что на вас полиция ни разу не выходила?
- Стараюсь этого не допускать.
- Говорят, после вас вообще никаких следов!
У меня зреет подозрение, что сейчас он попросит у меня автограф.
А я и не делаю ничего особенного. Он просто не знает, как часто я не оставляю за собой следов. У меня нет отпечатков пальцев, а если на трупе и останется мой волос или ресница, то хвалёная экспертиза быстро отметёт их, зачислив меня в разряд покойников. Зато у меня есть серьёзная фора. Мои клиенты не принимают всерьёз того, кто появляется перед ними безоружным и беззащитным. Они привыкли верить, что преимущество у того, кто вертит в руках более шикарное оружие, не подозревая, что предмет их слепой веры служит мне лишь реквизитом, с помощью которого я уравниваю доли очевидного и невероятного в загадке для полицейских. Благодаря этому они никогда не замечают, как я оказываюсь рядом, и не тревожатся, как и мой нынешний собеседник, видя перед собой среднестатистического горожанина, из которого уже давно вымыло приметную смуглость. Они уповают на законы физики и логики, а это бывает опасно. Верят в неприступность гладких стен. И мне трудно было бы объяснить моему почитателю, отчего у одного из моего клиентов случился сердечный приступ – приступ, столь долго ожидаемый его наследниками.

*****

Мои соседи справа снова врубили мозговыносящую музыку, а семейка снизу в очередной раз выясняет отношения, чтобы затем столь же беспричинно и агрессивно заняться сексом.
Когда мы только приехали в Штаты и теснились в разваливающейся квартирке на отшибе, я мечтал, что когда-нибудь буду жить в доме из заглавных кадров каждого американского фильма: ну знаете, такие аккуратные пригородные домишки по обеим сторонам аллеи из платанов и клёнов. С белыми наличниками, огромным диваном в гостиной и плетёным креслом на веранде. Потом мы делили жилье с какими-то мексиканцами, шумными и мрачными одновременно, так что я всё время вспоминал Тарантино, и моя мечта ныла во мне нестерпимо. Особенно тогда, когда я простаивал в очередь в единственную ванную, сжимая в руках порыжевшую зубную щётку, потому что боялся оставить её возле раковины; у меня были сильные сомнения в гигиеническом благополучии наших экспрессивных смуглолицых соседей.
Как я уже говорил, когда у меня появились деньги, я сошёл с ума от рухнувшей мне на руки невероятности и первым делом арендовал дорогущую квартиру в Грэмерси. Получив ключи, в тот же день отправился туда спать, и гардеробная, которую я приспособил под убежище, была вдвое больше, чем наша с братьями комната в моём родном доме. Я так и не смог тогда уснуть, ворочаясь от радостного волнения на голом идеально чистом полу идеальной гардеробной в идеальной квартире, расположенном в идеальном районе города мечты.
В итоге я живу в переплетениях Мотт Хевена, моя соседка сверху – стервозная юная пуэрториканка, если встретишь её на лестнице – либо пошлёт, либо зыркнет презрительно, а помада у неё шокового розового цвета. Всё необходимое я покупаю в принадлежащей бледному усохшему китайцу лавчонке размером с туалетную кабинку, а за стеной у меня живут двое парней с Ямайки. Те самые, что гоняют свою музыку с утра до вечера и с вечера до утра. Моя улочка остаётся не облагороженной, наверное, с середины прошлого века, и вряд ли у городских властей в ближайшие десятилетия дойдут до неё руки. Шелудивые стены, широкоплечие буро-кирпичные дома, угрюмые, как вчерашние зэки, прогнутые железные шторы на дверях магазинов. Если зазеваешься, запросто вышвырнут мусор на голову, прямо из окна, а стены изгажены надписями и рисунками. Каждый раз, возвращаясь сюда, в эти декорации для драмы о постапокалиптическом мире, я облегченно расслабляюсь, чувствуя, что пришёл домой.
Бум-бум-бум, надрывается за стеной исполнитель с пневматической речью.


Я снова сижу в удобном кресле в стерильном офисе крупной корпорации, у которой хватает денег на лифты, больше похожие на трансатлантические поезда, поставленные на попа, пересчитываю деньги и слушаю того, кто подарил мне Кларка. Такое ощущение, что он хочет в чём-то признаться, но не решается.
- Мистер Горски… У нас возникли небольшие осложнения, - упавшим голосом наконец изрекает он.
Авторучка, которую он вертит в руках на протяжении всего моего визита, вываливается у него из пальцев на стол, как иллюстрация тезиса о провале. После того, как тело Шмирсона нашли возле подъезда, он избегает смотреть мне в глаза и откровенно меня побаивается, уверившись наконец, что наш предыдущий разговор не репетиция сцены из фильма и не найм нового младшего менеджера.
- По делу…?
- Да, - сконфуженно признаётся он и вытирает испарину со лба. Неужели они заказали не того? Или я что-то сделал не так?
- Я не могу вернуть товар и аннулировать заказ.
- Ну да… - вздыхает он. Молчит какое-то время. Потом на таком же тяжёлом выдохе стыдливо говорит: - Мы вынуждены снова воспользоваться вашими услугами.
Моё лицо светлеет: - Тогда всё в порядке. Могу сделать скидку.
Он смотрит на меня как-то странно.
- Выяснилось, что в его делишках… что у него… Поймите, я сейчас делюсь очень конфиденциальной информацией, и если наши акционеры и инвесторы прознают… Мы - солидная компания! Кларк – наш… Был одним из членов совета директоров, и его… некрасивое поведение для нас - гром среди ясного неба. Вчера я узнал, что в курсе его дел, скорее всего, ещё один человек: Кларк прибегал к помощи своего сводного брата, тот бухгалтер и помогал ему разобраться в цифрах…

Руфус Дили совсем не похож на Кларка Шмирсона. Лет на десять моложе. Его сутулая спина подпрыгивает передо мной, пока мы идём по мосту. Жидкие волосы мотаются по воротнику, костлявые колени цепляются друг за друга, костлявые локти торчат назад, как два наставленных на меня пулемёта.
Вокруг ни души, и я прикидываю, что пора начать сокращать расстояние между нами. К моменту, когда он сойдёт с моста, мы должны поравняться.
Я разочарованно оцениваю оставшиеся метры: заказчик торопится, а значит, не стоит тянуть. Обычно я не приступаю к работе слишком быстро – иначе создастся впечатление, что я в лепешку расшибаюсь от усердия или что работа была пустяковая. Оглядываюсь – вдруг слух меня подводит и где-нибудь сзади бесшумно шлепает свидетель.
Всплеск воды действует на меня так, будто меня этой водой окатили.
Я подбегаю к перилам, всполошно ерзаю возле них с одной стороны от опоры, потом с другой, разглядывая образцовый бултых, и у меня начинается паника.
Терпеть не могу воду. После обращения я никогда не плавал. Есть что-то в этих слухах про реки. Карманы куртки, наполнившиеся водой, тянут меня ко дну двумя гирями, я отплёвываюсь от той дряни, что лезет мне в рот и нос. Одежда расцветает распластавшейся медузой. А этот Руфус Дили оловянным солдатиком прилежно идёт ко дну.
Мой клиент заказал не несчастный случай, а показательное строгое классическое убийство.
Откашлявшись, Дили начинает хныкать. Вокруг него, заледеневшего от ныряния в ноябрьскую воду, лежащего на асфальте, натекает внушительная лужа, и он не делает попытки сесть, возмутиться, удивиться, вообще ничего – только без слёз хнычет в голос.
- Я не смогу. У меня не хватит смелости, - вот первое, что я слышу от него, когда спустя полчаса втаскиваю его в ту квартиру, где он живёт последние полгода. Из левой ноздри у него течёт бесцветный ручеек – то ли вода все ещё выходит, то ли он теперь ещё и сопли пускает.
Я перерываю его шкаф в поисках, во что бы переодеться.
- Откуда вы знаете, где я живу?
- Ты сам мне сказал в машине. Как и то, что во время сегодняшнего экспромт-аквапарка потерял телефон.
Правда - только второе.
Все его вещи пахнут чем-то канцелярским.
Он плетётся прочь из комнаты, закутанный в шерстяной плед, как в тогу.
- Куда это ты?
- Мне надо в туалет, - лепечет как на духу Дили.
- Не смей запирать дверь, - тоном, не допускающим возражений, приказываю я.
- Но… я правда… я не смогу при открытой двери…
Я смотрю на него в изумлении. – Я просил оставить дверь незапертой, а не открытой.
Пока из туалета поочередно раздаются звуки бьющей о фаянс струи, спускаемой воды и постстрессового икания, я рассматриваю его образцово вылизанную квартиру.
Он не смеет портить мне мою работу.
Я проверяю свой пистолет, совершивший купание. Говорят, эта модель может стрелять даже под водой. Пытаюсь представить себе, как ретивый коллега, шевеля плавно ластами, крадётся за клиентом, наслаждающимся дайвингом… Это не моя вина, но я всё равно чувствую себя обманувшим чужие ожидания. Я с детства привык делать всё на совесть, я не из тех, кто халтурит, я умею хорошо работать. У меня нет ни одного запоротого заказа. За всё это время Дили ни разу не спросил, кто я такой, и я благодарен ему за это. У меня нет ни единого подходящего ответа.
Раздаётся робкое: - Можно мне ещё коньяку?
Время неумолимо бежит к рассвету.
- Я приду завтра. И если только ты посмеешь ещё раз выкинуть какую-нибудь глупость…. – шиплю я.
Он послушно кивает, стягивая на тощей впалой груди клетчатый плед.


В доме, что напротив моего, недавно побывала полиция. Арестовали кого-то за торговлю наркотиками. Раньше там обитала и впрямь странная компания, занимавшая сразу две квартиры на одной лестничной клетке. Вместо них почти сразу же въехали новые соседи. Очень приличные. Теперь в одной из квартир обитает семья: флегматичная полная женщина средних лет, которая всегда накидывает на плечи синтетический дешёвый платок с красными журавлями; её муж и худосочный, ничем не примечательный мальчишка. Другую квартиру снимают напополам какой-то исландец и русский студент.
Женщина в окне напротив помешивает спагетти. Нитки сыра тянутся за вилкой, как нити, привязывающие тело к земле. Мне живо представляется запах расплавленного пармезана и звук, с которым вилки будут стукаться о тарелку. Потом женщина уберёт посуду со стола и на смену этому стуку придёт шум воды. Божественный саундтрек домашнего ужина.
Всё наладится. Я неспешно иду по улице. Наверху трясётся поезд. Мальчик играет с блохастой собакой. Пожилая женщина бредёт от лавка зеленщика с двумя полиэтиленовыми пакетами, полными продуктов. У кромки газона копошится пинаемый ветром мусор. Неряшливая будничность здесь во всём. Милая, как нечёсаная поутру девица.
Я останавливаюсь возле огороженного пустыря за церковью, и мне кажется, что я снова там, откуда уехал почти ребёнком.


В ванной сушатся трусы, на кухне красуется чашка с опитками. Клиент жив.
- У меня ВИЧ, - мямлит он. – Не подумайте ничего такого… я не гомосексуалист, не употребляю наркотики, я всегда был осторожен с женщинами… Вчера я получил результаты тестов. Я думал, у меня осенний грипп. Я всегда в это время болею гриппом, у меня с детства слабое здоровье.
Сигануть с моста – для такого поступка нужна решимость, смелость и мозги, а в Дили не наблюдается ни того, ни другого, ни третьего. Я молчу.
- Я боюсь боли, слабости, боюсь больниц, - жалобно добавляет он. – Мне становится плохо от одного вида капельниц.
Я стараюсь скрыть разочарование. Всё ясно, его крови я так и не попробую. Пусть его хвори для меня и не заразны, но это всё равно как узнать, что и без того не слишком аппетитный антрекот перед подачей на стол несколько раз поваляли на кухне по полу.
- Я слышал, с этим прекрасно живут десятилетиями.
Во мне нарастает протест. Я не детектив, а значит, мне нет резона вникать, отчего мои заказчики так дорого покупают смерть для своих знакомцев. Раз они решили преподнести им такой дорогой подарок, значит, на то были причины. Но про Шмирсона мне кое-что да известно, и я гадаю, как он мог впутать в свои делишки такого жалкого типа, как его братец. И неужели никто, кроме меня, не может объяснить этому нытику, что при современном уровне медицины он может спокойно наслаждаться составлением годовых отчётов ещё десяток-другой лет?
Дили внезапно пугается, его глаза округляются: - Я не вышел сегодня на работу. Не позвонил и не предупредил, что не смогу прийти. Вчера я думал, что сегодня это уже будет не важным.
- Тогда и не думай об этом.
- Вы правы. Меня зовут Руфус, - он протягивает мне дряблую белёсую руку.- Приходите завтра в восемь футбол смотреть.

Мы сидим перед телевизором, и в перерывах между редкими захватывающими моментами матча он рассказывает мне свою историю. Оказывается, он отец двоих детей-школьников. У него плоскостопие. С женой он развёлся восемь лет назад. Но у них «хорошие дружеские отношения», он был на её свадьбе два года назад, ладит с её новым мужем и время от времени спрашивает у того совета по некоторым практическим вопросам.
- Она исследователь, пишет статьи об изменении климата.
- Мой старший брат стал профессором в Мичиганском университете, - у меня тоже есть чем крыть. Когда у вас большая семья, кто-нибудь да сделает карьеру. Не стоит рассказывать ему все печалбарские перипетии семейной истории. Я не уверен, что он знает о существовании такой канувший в Лету страны, как Югославия. Если и смотрел десяток-полтора лет назад репортажи об унижениях с флагом и перестрелках, то вряд ли запомнил что-то, кроме героических лиц миротворцев.
- О!
- Он генетик. Правда, вдобавок трудоголик с язвой желудка.
А ведь Найден всегда любил поесть – с азартом хлебал густой острый суп, за обе щёки уплетал буреки с сыром. Как-то он сейчас без них обходится? Говорят, диеты для язвенников – жалость одна, хоть плачь. Я хрущу пальцами в тонких шерстяных перчатках.
- Вы их никогда не снимаете? – кивает на мои руки Дили.
- У меня экзема.
Игроку удаётся переломить ход матча. Трибуны ликуют.
Дили начинает плакать. Слёзы капают на его цыплячьи ноги, и перед тем как совершить прыжок вниз, капли нерешительно трясутся на подбородке, а некоторые ухитряются сползти на острый кадык. Грязноватая, будто истершаяся за годы жизни кожа, кажется, вот-вот прорвётся.
- Убейте меня, - просит он.
- Обязательно.


Я распахиваю глаза в полной темноте, вытащенный из сна. Звонок мобильного застаёт меня посреди белого дня, бьющегося где-то далеко за стенами
- Мистер Горски?
Это тот, кто заказал Дили. Он первый раз в жизни нанимает киллера, иначе ни за что не стал бы приводить меня в свой рабочий кабинет и так неосторожно светить свой мобильный. Номер мне придётся поменять.
- Вы уже… справились? Так быстро? Я не ожидал! В первый раз я был впечатлён, потрясён, и сейчас…
- Вы ошиблись. Я ещё на подготовительном этапе.
- Но тогда я не понимаю… Он не вышел на работу, и мы подумали..
- Он на больничном.
- О!
Круглое «О» моего нервного заказчика выражает одновременно и крайнюю степень удивления тем, что можно отлынивать от смерти с помощью больничного, и облегчение, и разочарование.
- И вы будете ждать, пока он не поправится? Он что - вообще не выходит из дома?
- Я боюсь заразиться, - бесцветно отвечаю я.


Сегодня мне приснилась мама, а это значит, что вечер выдастся удачным. Во сне она пекла пирог, напевая под радиопередачу, истекающую из магнитофона. Старого и уже потерявшего великолепие магнитофона, родившегося в те времена, когда никто и слыхом не слыхивал о разных продвинутых технических штуковинах. Кто-то из родственников привёз нам его из-за границы, и он, водружённый на самое видное почётное место в доме, чуть не десятилетие был главной гордостью семьи. Под него даже кружевную салфетку специально связали. Когда начался кризис, никто даже не заикнулся о том, чтоб его продать, это было бы всё равно как предложить порядочному ирландцу-католику обменять домашнюю статую Девы Марии на горячий багет.
В общем, такие сны говорят тебе, что всё будет хорошо. А есть сны, которые вроде бы и ни о чём, но после них тошно, тоскливо и тревожно. Например, когда тебе снится, что держишь нечто в пригорошне, бережно держишь, но оно всё равно просачивается между пальцами и утекает навсегда, как вода или песок. Понемногу, почти незаметно. Как ни говори себе, что сохранишь, как ни сжимай пальцы. И его всё меньше и меньше.
Мой сегодняшний клиент живёт в сонном пригороде. И он – шантажистка.
Соня – пухлая низкорослая двадцатипятилетняя домохозяйка, колобок на ножках с ещё двумя колобками в бюстгальтере. Уперев руки в боки, она орёт на заигравшихся во дворе детей – судя по крикам: «Это моя игрушка!», там разворачивается нешуточная война. Всё должно выглядеть как несчастный случай. Я разглядываю её, нащупывая своё вдохновение. У неё светло-шоколадные глаза, выпяченная нижняя губа, над которой – сексуальный пушок, короткие каштановые волосы, чарами химической завивки превращённые в каракулевые завитки. От скуки? От отсутствия острых ощущений? – она склепала письмо, в котором радостно пригрозила выдать кое-какие подсмотренные секреты, если только ей не положат в условленное место конверт с двадцатью пятью (по числу лет?) тысячами долларов. Буквы для своего послания она вырезала из рекламы детского питания, сообщения из рекламы о распродаже в супермаркете и информационного буклета бассейна, в котором у неё абонемент. И даже не озаботилась тем, чтобы как-то припрятать компромат или подстраховаться.
Интересно, на что она собиралась потратить эти деньги? Её домик - полная чаша, наполненная усилиями мужа. Мой пиццерийный клиент сам не мог скрыть удивления, рассказывая про эту неожиданную напасть и недолгие поиски анонимного шантажиста.
Соня шествует по коридору второго этажа, самоуверенно колыхая боками и топоча идеально круглыми пятками. Женщина, которая скоро должна стать богаче на двадцать пять тысяч. Через сорок минут вернётся с работы её муж, и ему заготовлены ужин и поток беспечной болтовни. Она держит путь в ванную, и когда переступает порог, то оказывается передо мною – и за запертой дверью. Парадокс, который заставляет её усомниться в основных законах времени и пространства.
- Как вы?.. – восклицает Соня, отступая к ванне.
Каким-то образом она понимает, что нельзя кричать.
- Разденьтесь, пожалуйста.
Она во все глаза смотрит на меня. На её лице мелькает быстро согнанной бабочкой презрение. В то же время она прагматично просчитывает, что лучше стать жертвой изнасилования, чем рисковать жизнью. Раздеваясь, она старается не делать лишних движений, но при этом вызывающе не прикрывается, позволяя своему телу высвобождаться из одежды так, будто поочередно выкладывает на стол оружейные обоймы. Её раздевание столь агрессивно и враждебно, так без слов плюет в лицо: «каждый насильник – жалкий ублюдок», что я должен бы отвернуться, потупиться, на секунду оказаться выведенным из строя. Она лихорадочно ищет взглядом, что сгодится для самообороны. Под рукой только ароматические свечи, морская соль, скраб с персиковым запахом, ещё целая терракотовая армия снадобий и дешёвый женский романчик в мягком переплёте, уже повреждённом водой.
Я аккуратно кладу её вещи в корзину с грязным бельем и вешаю халат рядом с ванной. Поправляю корзинку с засушенными лепестками; ну и что, что это чужой дом, с меня не убудет сохранить здесь порядок.
- Откройте воду, пожалуйста.
Вернувшись с работы, сонин муж обнаружит, что с ней произошёл один из тех несчастных случаев в скользкой ванной, от которых каждый год гибнут десятки, а то и сотни людей.
Я теряю время, но не могу удержаться от того чтоб пробежаться пальцами по листам книги – о чём грезила хозяйка этого домика-картинки, что такого прячется под неряшливой обложкой, что может соперничать по силе с цветущим в каждом углу её собственной жизни благополучием? Одной из ароматических свечей оказывалось явное предпочтение, и я втягиваю в себя её запах до боли в грудине. Жжёный сахар, толчёный орех. Углубление вокруг фитиля делает её неотразимо одомашненной. Я старательно затаптываю соблазн спрятать её в карман.
Внизу раздаётся шум подъезжающей машины - слишком рано. Пора исчезать, но я не могу оторваться от подарка, который получил, слишком тёплого и терпкого. У меня есть ещё семь-восемь минут. Локоть Сони задевает полочку. Фаянсовый флакон для жидкого мыла летит вниз. Я едва успеваю поймать его и ещё секунд тридцать отхожу от от испуга: ещё чуть-чуть и эта красивая дорогая вещица превратилась бы в осколки. Я бережно ставлю его на место. Ну вот, катастрофу удалось предотвратить, он ещё долго будет радовать хозяина дома.


«Но это срочно! Как долго вы ещё будете ждать?» - заказчик из шмирсоновской корпорации начинает терять терпение. Когда он мне звонит (надо всё-таки поменять номер), в его голосе начинает пробиваться недовольство. Я пытаюсь подавить искушение посоветовать ему использовать это время с пользой и лишний раз проверить, кто ещё из их совета директоров, сотрудников и уборщиц ворует секреты для конкурентов и деньги для себя, - чтобы ему не приходилось каждый вторник выкраивать в своём расписании Час киллера.

*****

- Как вы думаете, идея исповедоваться – плохая? – робко заглядывает мне в лицо Дили.
- Не знаю. По-настоящему? С кабинкой, отпущением грехов и прочим?
- Я пресвитерианец, у нас нет исповеди, а я подумал… А вы не католик?
- Нет, у нас православная семья… То есть мои бабушка с дедушкой были православными, родители тоже кое-что знали.
Я встряхиваю в памяти рыжечерепичные узкие грязные улицы, обшарпанный центр с кофейнями, разноцветье мусора на каменных раскалённых мостовых, облезлые дома с бесстыдно обнажившимся исподним кирпичной кладки, камбонарии, жгучий айвар, ослепляющий ультрамарин остатков фресок в Трескавце - и кое-что из этого осторожно пересказываю Дили. Он наклоняет голову, позволяя незнакомым словам по букве вливаться в своё правое ухо.
- Если я приду в костел и попрошу исповеди, притом что я пресвитерианец, - меня не выгонят?
- В церкви должны принимать всех.
- Я не знаю, как там принято говорить. И я неважный человек… Когда моему старшему сыну было пять, я не купил ему велосипед, как у его друга, боялся, он с него упадёт. А ведь он о нём мечтал. Хороший отец исполнил бы мечту. Ну и что с пары синяков? У меня умирали все растения, и я не возражал, когда коллега сплетничал о нашей сотруднице, хотя знал, что его слова - неправда… Вот видите, я даже не представляю, что из этого нужно назвать священнику в первую очередь…
- Не стоит волноваться. Это как у стоматолога. Всё делают за тебя. Открываешь душу, а из неё всё ненужное высверливают.
- Вы пробовали?
- Пару раз, давным-давно.
- Страшно? Впрочем, вы смелый человек.
- Ерунда. Я ничем не отличаюсь от тебя. Что бы там не говорили.
- А… - он нервно сглатывает. – Если я вас попрошу, вы и правда сможете оказать мне услугу?
Идея о том, чтобы я помог ему отправиться на тот свет, крепко засела у него в мозгу: он не уверен, что снова решится отправиться в полёт с моста или прыгнуть под грузовик. Когда он представляет себе хруст костей и месиво из расплющенного мяса и обрывков аорты, ему становится дурно.
Я позвонил в службу помощи ВИЧ-инфицированным и спросил о средней продолжительности жизни. Так и есть: важно регулярно ходить к врачу и следить за собой. Надо будет взять у них брошюры.


Я охочусь для себя. По понедельникам у меня всегда выходной, даже если на мне висит свежий заказ. Луна серебрит бок цистерны, а вдали раздаются голоса пьяной молодёжной компании. До поворота в мой переулок им остаётся минуты три.
- Ррррр…. – недовольно скалится Крис. Мы в замешательстве смотрим друг на друга, пытаясь быстренько сообразить, кто чьей охоте помешал. Крис считает, что вампир, продающий свои услуги людям, - это позор для всего вампирского сообщества, ниже падать некуда; я пытаюсь замаскировать брезгливость от того, что он выворачивает карманы своих жертв, как носки при стирке. Но сейчас не время для антипатий: наша добыча вот-вот завернёт за угол, и нам надо действовать согласованно.
Мы удачливы. Один из троицы наклоняется, чтобы завязать шнурок, и отстаёт от других на те несколько метров, что превращают его в кролика, совершающего забег на короткую дистанцию. Крис справа, я слева. Серая тень с перепуганными глазами пускается наутёк.
Крис бросает на меня снисходительный взгляд-подачку, который нельзя истолковать неправильно: ну, посмотрим, кто из нас проворнее. Я ощущаю подъём, которого давно не испытывал.
Мы несёмся наперегонки, и на поворотах локоть Криса задевает мой локоть. Я ловлю в воздухе намёк – и мы чуть отстаём, чтобы растянуть соревнование. В какой-то момент бегущий тонет в провале темного проулка, так что состязание обращается в действительно командную игру. Меня отделяет от победы ничтожный зазор в десять сантиметров между мною и спиной приза. Шлейф пивного запаха кажется спайкой между ним и мною, настолько он плотен и осязаем.
Раздаётся вафельный хруст шейных позвонков, и я сдавливаю в горле ликующий крик, что должен бы озвучить непреложный факт: я самый быстрый в этом городе.
Подоспевший Крис что-то примирительно говорит о вытаращенных глазах моего трофея, но я ещё в горячке погони, и лицо добычи размывает в серое пятно.


Я не понимаю, за что власти так невзлюбили голубей. Они больше похожи на старинные корабли, чем на птиц. Крутые бока, изгиб киля… Такие корабли рисуют в детских книжках, когда надо проиллюстрировать историю о пиратах или путешественниках за три моря. Голуби переваливаются с боку на бок посреди самых грязных тротуаров, с бесстрашием камикадзе ступают на проезжую часть под несущиеся навстречу машины.
Сейчас они обступили меня сизым морем, склевывая хлебные крошки. Сплочённая стая, уже настойчиво побуждаемая сумерками ко сну. Они снуют с агрессивным воркованием, разделяя моё хорошее настроение, и их ряды не редеют до тех пор, пока у меня в руках не остаётся всего несколько крошек.


Руфус Дили спит, посвистывая носом, когда я снова появляюсь в его квартире. Правый носок сполз с ноги и свисает синим спаниельим ухом. Я приставляю пистолет к его виску и делаю выстрел. На журнальном столике, рядом с диваном, на котором он прикорнул, лежат брошюры, притащенные мною из того самого центра. Ну вот, я забыл принести ещё один буклет, он завалялся у меня в ящике стола. Вытираю глушитель об одежду.
Когда я спускаюсь по пожарной лестнице, то вспоминаю с сожалением о струйке крови, так расточительно стекающей по его лицу.
На углу Лаура с чёрным изящным портфелем старается привлечь внимание осанистого бизнесмена.
- Привет, Лаура, - говорю.
Ответом мне служит оскорбленное молчание. Для неё все, кто обращён после 1900, – сопляки и низшая каста. Единственная её длинная тирада в мой адрес – тогда Лаура косила под взбалмошную девицу с телевидения – состояла их трёх предложений: «Проклятье! Златко, когда же ты перестанешь путаться у меня под ногами? Отвали наконец!».
- Как дела?
- Замечательно, - расщедривается она.
- Спасибо, у меня тоже всё хорошо.

Парой кварталов дальше возле тротуара роится жидкая стайка зевак и голосит растрёпанная девушка. Я оттираю боком крайнего зеваку. На земле валяется какой-то комок. Красно-лиловая куртка. Вязаная шапка – наверное, дома связали взамен забытой – не даёт светлым волосам лечь веером на запорошенный снегом асфальт. Надо же, как быстро пролетело время.
- Он даже не остановился! Пролетел мимо и даже не остановился! – истерично причитает девушка. – Она сошла с тротуара, обернулась – а тут он, и он даже не остановился!
- Вы позвонили? Ответьте, вы позвонили в «911»? – тормошит её какой-то яппи с активной жизненной позицией.
- Да, но они не едут, они всё не едут, уже несколько минут прошло, а они - не едут!
Если скорая прибудет прямо сейчас, и врач начнёт делать искусственное дыхание… Всё равно не успеют. Её ударило прямо в грудь, судя по грязному пятну поперёк распахнутой куртки и свитера в голубой ромб.
Я просачиваюсь мимо бесполезных советчиков, хлопочущих вокруг её подруги, бормочу: «Я окажу первую помощь», низко наклоняюсь, щупаю пульс, делаю один быстрый глоток за другим, торопясь, чтобы не опоздать, её тело подрагивает в последних слабеньких трепыханиях, редких и угасающих. Потом заслоняю ото всех своим телом и вливаю ей свою кровь в приоткрытый рот. Ещё и ещё. Пока ресницы не начинают дрожать.
Где-то ревёт сирена скорой.
- Эй, я тебя знаю! – первое, что она слабо сипит, распахнув глаза. – Ты был в кафе.
У неё хорошая память.
- Не понимаю, как это произошло, - она рассеянно вертит головой, устремляет взгляд на свитер, на котором след, перечеркнувший её жизнь. Чёрную полосу уже не отстирать
- Тебя сбила машина, на переходе, - поясняю я.
- Тогда как…
- Я тебе попозже объясню, ладно? Надо уходить.
Подругу следует потом убить, конечно.
Она ещё слишком слаба, чтобы стоять самостоятельно, приходится прислонять её к стене из помрачневшего от времени бурого кирпича. Пухлыми детскими губами она утыкается мне в плечо и шмыгает носом. Она, конечно, не Лаура, но милая. Её тело, доверчиво льнущее ко мне, всё ещё тёплое, и от этого мне становится не по себе. Это напоминает некрофилию наоборот. Я отстраняюсь. Потом она, наверное, раскричится или обзовёт меня сумасшедшим, а может, наоборот, примется бормотать слова благодарности. Но скорее всего, начнёт реветь, молча размазывая слезы по щекам.

Я встряхиваю головой и избавляюсь от этого идиотского, разорванного на клочки видения. Я не передаю дальше жизнь. Не вручаю никому не-жизнь, - понятия не имею, как это делается, наверное, и не умею этого делать. Даже смерть я не дарю, а продаю. Отсоединившись от суетящихся зевак, я обхожу красно-лиловый островок на чёрном в белую крапину асфальте. На какой-то момент меня вдруг охватывает странное чувство, будто я что-то потерял, и я озабоченно похлопываю себя по карманам, проверяя, не выронил ли ключи. Да нет, всё на месте. Пора двигаться к метро, чтобы через четверть часа выйти на своей 138-й, Гранд-Конкорс, зайти в магазин, не забыть купить стиральный порошок и прихватить какой-нибудь журнал.
Кружевные маленькие снежинки зависают надо мной, и от этого воздушного кордебалета на душе становится тепло и спокойно. У меня была удачная неделя. И я почти дома.