Богемия, 1780г.
- Прикопаю тебя вот здесь под ёлочкой, – добродушно произнес белобрысый детина, сваливая меня, как мешок с картошкой, на землю.
Земля совсем недавно оттаяла после зимы и весело топорщилась нежной весенней травой, упрямо пробивавшейся сквозь слежавшиеся с осени листья.
- Место хорошее, в прошлом году я здесь одного уже хоронил. Нечего себе господинчик был, бойкий, одёжа на нём хорошая, а вот в кошельке-то и кроны не наскребалось, одни медяки. То-то матушка опосля ругалась. Не то что у тебя: колечко золотое с камушком и серёжки матушка приберёт, а вот сапожки малы, нога-то у тебя как у дитёнка, да и платье узко, ей не подойдёт, продаст.
Мне уже приходилось умирать, но не так глупо.
Четвёртые сутки в седле, не хотелось опять ночевать под открытым небом, вот и свернула в гостеприимно открытые ворота хутора. Дородная хозяйка в аккуратной плиссированной юбке, белоснежной блузке и её великовозрастный сынок, ростом и статью весь в мать, казалось, только меня и ждали. Так оно и было, паук ведь тоже очень ждёт муху, готовится, старается. А усталая от долгой и грязной дороги бывалая «муха», осоловевшая от тепла и сытной еды, понимает, что она попалась слишком поздно…
И бессовестные же люди, даже глаза не потрудились закрыть «покойнице». Ладно, хоть сорочку нательную оставили и то потому лишь, что в дорогу одела простую, а не шёлковую.
- Кобылка опять же справная, сведу в город, она больших денег стоит, - приговаривал парень, трудолюбиво капая мою могилу. Искренне надеюсь, что не очень глубокую, девушка я хрупкая, тяжеловато придётся обратно откапываться. По счастью ночи в Богемии холодные, мне-то пока всё равно, я сейчас, как лягушка, вмёрзшая в лёд, только мозги и шевелятся, а вот парню явно хотелось поскорей вернуться к жарко горевшему очагу и початому жбанчику пива.
Где-то недалеко заухал филин, низкое «гуу-гуу», перешло в жуткий, леденящий кровь, хохот. И будто вторя ему, откликнулись, затянули зловещую, унылую песнь волки.
Всё это быстренько укрепило парня в решении, что хватит уже надрываться, и волки лучше него закончат так славно начатое дело. Пробормотав напоследок: «И чтобы зверьё лесное тебя поскорей съело, а то мне от матушки попадёт», мой несостоявшийся могильщик покинул «хорошее место» и «покойницу».
Для моего же «тела» события начали принимать дурной оборот. Всё же я надеялась, что хоть сверху землицей присыпит. Волкам, знаете ли, глубоко наплевать, что мясо отравлено. Растащат отравленную на кусочки, а я даже «фу, выплюнь немедленно», не смогу сказать. Больно мне не будет, но как-то неприятно, когда тебя едят, а ты всё понимаешь. И Дервард расстроится, а вот его высокомерный чёрный кот, которого он величает Гедеоном, наверняка обрадуется… Эх, так не хочется умирать весной, к тому же навсегда.
Но нашли меня не волки.
Мужчина наклонился надо мной, бесцеремонно ухватив за плечо одной рукой, приподнял и внимательно всмотрелся в моё лицо. Лицо у меня ничего, симпатичное, я многим нравлюсь, но сейчас я была мертвее мёртвого и выглядела соответствующе. Кому-то нравятся беленькие, кому-то чёрненькие, этому верно мёртвенькие. Недолго думая, нежданный спаситель-похититель перекинул меня через седло смирно стоящей неподалёку лошадки. Моя бедная голова посчитала это за благо и немедленно отключила сознание.

«Ведьму от доброй еды воротит, ибо по своей мерзостной природе предпочитает она поедать гадов земных, лягушек, жаб. Особо любимое блюдо – змеи, зело ядовитые. Вреда от них ведьме никакого не будет, отравить ведьму весьма сложно»
(Из трактата Фомы Нелюдимого, инквизитора 16 века).

В каждой, даже самой дремучей выдумке, содержится капля истины. Отравить ведьму можно, но сложно и не навсегда. Мы, как ёжики, весьма устойчивы к ядам. Другое дело, что пока яд наполовину усвоится, а наполовину выведется из организма, должно, пройти какое-то время. Некоторые особо нетерпеливые люди предпринимают дополнительные меры – всякие там осиновые колья (терпимо, горький привкус коры во рту в течение месяца), утопление (нет проблем, приятно было искупаться), костёр (а, вот не довелось ещё, слава богу).
Огонёк, призрачное мутное пятно - троился, двоился, но по мере того как зрение возвращалось, становился всё чётче, пока не обрёл ясные очертания одиноко догорающего свечного огарка на вершине кованого канделябра, которому впору было украшать графские покои, а не то странное место, где я очнулась. Ложе моё, состоящее из щедро нарубленного елового лапника, сверху едва прикрытое тряпьём, располагалось на каменном полу. Неровные стены, высокий, сводчатый потолок, украшенный причудливо застывшими сосульками сталактитов и тонкими иглами макаронин – известняка, всё заявляло о том, что над этим жилищем тысячу лет трудился некто более мощный и талантливый, чем человек. Иначе говоря, я находилась в природном гроте.
Кроме моего лапника, в углу пещеры у противоположной стены находилась и другая постель, не в пример моей - деревянный топчан, застеленный меховым одеялом. По стенам были развешены распятые шкуры животных: белки, зайцы, лисы. За грубо сработанным дубовым столом, на котором и стоял великолепный канделябр, лицом ко мне сидел хозяин грота. Нестарый ещё мужчина, крупный и сильный. Шапка спутанных, давно не стриженных, рыжеватых, с проседью волос. Широкое лицо, полные губы, нос большой, но правильной, красивой формы, как на барельефах римских патрициев. Я рассматривала его сквозь ресницы, стараясь ничем себя не выдать.
Мужчина занимался нехитрым делом: зашивал прореху на поношенной куртке. Закончив работу и немного полюбовавшись на ровные стежки, он, накинув куртку на широкие плечи, отправился к очагу - там, на вертеле, дожаривался шашлычок из мелких птиц.
Моё обоняние запоздало откликнулось на дразнящий запах жаркого, рот наполнился слюной, я непроизвольно сглотнула и распрямила затёкшие, до сей поры судорожно сжатые в кулак пальцы.
Он стоял ко мне спиной, ни видеть, ни тем более слышать меня не мог. Однако немедленно, как будто я окликнула его, спросил:
- Есть будешь?
Можно конечно было затаиться и никак не отреагировать. Потянуть время, есть же у него дела снаружи: хворосту там нарубить, воды наносить, ещё там, какую-нибудь дичь, девушку ли, приволочь. А я бы тем временем сделала ноги. Дервард Дафф, являясь по большей части англичанином, однажды разъясняя мне смысл выражения: «уйти по-английски, не прощаясь», пояснял: «смелый убег, дорогая Элфин, чаще всего предотвращает более худшие неприятности, чем те которые уже произошли с тобой ранее». Не скажу, что я всегда была с ним согласна, но сейчас собиралась последовать мудрому совету моего друга.
Но тут предатель-желудок, громко заурчал и вопрос с побегом был временно снят с повестки дня.
Вздохнув, я села на постели, откинув укрывавшую меня тряпку. И тут, к моему крайнему изумлению и возмущению, обнаружилось, что вместо сорочки на мне мужская рубаха. Меня тут что - переодевали?!
- Твоя сорочка промокла насквозь, а ещё от неё воняло, как от дохлой кошки. Я её сжёг.
Ох, и щедрые в Богемии хуторяне, отравы для дорогой гостьи не пожалели. Семь потов сошло, пока из меня вся эта гадость вышла и, хм, не амброзией конечно смерть пахнет. Но каков наглец!
Хозяин, между тем порывшись в тёмном углу пещеры, там стоял незамеченный мной сундук, и выудив из него кое-какую одёжу, небрежно швырнул мне, добавив:
- Надень пока это.
Дарованная мне одежда оказалась добротным суконным жилетом, подбитым заячьим мехом, жёлтыми кожаными лосинами и короткими женскими сапожками. Всё не новое, ношеное, но чистое и подозрительно пришедшееся мне впору. Как-то сразу пришло на ум сочинение господина Шарля Перро про синибородого злодея - у того, небось, тоже сундуки были набиты женскими нарядами, оставшимися после убиенных жён. Мда, хозяин пещеры становился всё более и более занятным.
Жаркое я ела с удовольствием, хотя голубятина и была жестковата. А вот вино в запотевшей зелённой бутыли оказалось выше всяких похвал. Мужчина не отставал от меня, аппетит у него был отменный. Вскоре только горка косточек осталась на выщербленном глиняном блюде, которым он «сервировал» наш стол.
После трапезы пришло время для вопросов и ответов, а иначе для игры в кошки мышки. Изначально конечно подразумевается, что хитрый, рыжий кошак притащил полудохлую мышку, добрый Мур-Мур её кормит, сапожки дарит, а глупая мышка и не подозревает о своей дальнейшей печальной участи. Но это мы ещё посмотрим кто у нас тут мышка.
Я поставила локти на стол, сцепила ладони в замок и, облокотившись на них подбородком, придала своему лицу задумчиво-застенчивое выражение.
- Спасибо, всё было очень вкусно. Я вам очень благодарна. Скверные люди подсыпали мне снотворного и украли всё, что у меня было. Последнее, что я смутно помню - меня, куда-то несли, а потом бросили в лесу. Если бы не вы… - трепетный взмах ресниц, - я бы наверняка там и умерла.
- Ты и была мёртвая. Кожа синяя и холодная. Руки-ноги не гнутся. Глаза открыты, а зрачки на свет не реагируют. Мертвяков я достаточно повидал, госпожа ведьма.
Вот так значит: «госпожа ведьма». Но уверенность или только подозрение?
- Полноте, что за глупость вам в голову взбрела?! Всего лишь немного снотворного, но глоток свежего воздуха, ваше доброе участие и всё, наконец-то приходит в норму.
- Лошадиная доза мышьяка. Здесь так принято. Весной вода мышиные норки подтапливает, так они норовят в дом, в тепло. Хорошие хозяева всегда загодя приманку рассыпают.
- Ох, хорошо же, согласна, мышьяк. У меня до сих пор гадкий металлический привкус во рту. Но, видите ли, в чём дело любезный, открою вам один секрет. Я иностранка в вашей стране. Мой отец, маркиз де Клеф¹, был близок ко двору. А во Франции ещё со времён Екатерины Медичи в обычае убирать неугодных придворных с помощью яда. После того как от несварения желудка один за другим скончались два моих дядюшки, отец стал несколько мнителен и из предосторожности заставлял меня и брата каждый день за обедом съедать немножко мышьяку. Это так вошло у меня в привычку, что я иной раз посыпала им пищу вместо соли. Как вы понимаете, именно по этой причине, мышьяк и не оказал на меня желаемого действия.
- Ты неделю пролежала в моём гроте. Три дня была совершенно мёртвая, не дышала, а вот трупного запаха не было. А на четвёртый, ближе к вечеру, начала обильно потеть. Смрадно. Пришлось даже лапник менять, зато кожа порозовела, и дыхание появилось.
- Неделю не дышала? Никогда раньше, за собой таких странностей не замечала, но никто ещё и не стремился меня отравить, - и мысленно добавила: «И в самом деле - так качественно ещё никогда».
Я упрямо врала, настаивая на версии «невинной овечки». Странностей за мной числилось немало, вот только тот, кто что-то замечал, как правило, воспринимал это не как «мою милую чудаковатость», а принимался вопить: «Да она ведьма! Хватай её! Вяжи!».
Нет, не попался на мою вральскую удочку «пещерный человек». Смотрит внимательно. Очень уж внимательно. Неприятный такой взгляд, неподвижный, как у змеи. Большие, круглые глаза обычно вызывают симпатию, но не в этом случае. Страшноватенькие глаза, желтые с янтарным оттенком. Или это мне от скудного освещения так привиделось.
- Я сомневался сначала, что ты ведьма, маркиза де Клеф.
- Элиза. Элиза де Клеф, - я не собиралась называть ему своё настоящее имя, Элфин - имя для друзей, подчёркнуто оставляя вторую часть фразы без комментария.
Он согласно кивнул, принимая имя.
- Элиза, по-нашему Элишка. А меня можешь звать Савауш.
Он сделал крошечную паузу, прежде чем продолжил, но я заметила. Выходит ему тоже есть что скрывать. Впрочем, пока я не в обиде: 1:1.
- Итак, Элишка, как я уже сказал, я сомневался, поэтому, когда на четвёртый день ты стала оживать, я взял нож и сделал тебе глубокий надрез на правой руке повыше локтя, а затем хорошенько раскалив нож на огне, ожог на левой руке.
Он сказал это совершенно спокойно, не меняя интонации, а вот я невольно дёрнулась и быстро оглядела пытаемые места.
- Порез затянулся очень быстро, на следующий день и следов не осталось. А вот ожог только вчера, слишком уж обширный получился.
Я разозлилась, так вот почему я неделю валяюсь без сознания в пещере этого садиста! Естественно, ведь раны и ожоги заживают дольше. И учитывая, что моему организму приходилось ещё восстанавливаться после яда, как тут в кому не впасть.
- А глаза мои не пытались выковыривать тем же ножом? Сначала правый, а затем левый.
- Нет. А что и глаза бы новые выросли?
- А то как же, непременно, и руки-ноги можно без конца отрывать. Вы что думаете, я вам ящерица?!
- Если бы ты случайно не оказалась на моём пути, то не прожила бы и часу. Несмотря на все твои способности. В нашем лесу прорва волков.
И помедлив, опять эта крошечная, еле заметная пауза, добавил:
- И других хищников.
Он был прав. Но у меня крепло подозрение, что нет тут никакого доброго, отзывчивого «случайно мимо проезжавшего» самаритянина. И я спросила прямо:
- Зачем вы меня спасли?
- Барборки распустились на четвёртый день.
Ухмыльнулся криво увидев мои недоуменно округлившиеся глаза и пояснил:
- Есть обычай в декабре, в день святой Барбары, с черешни срезают веточки – барборки, на какой день они зазеленеют, на тот месяц в году и удачу ждать. Всё задуманное сбудется. Зорушка всегда ставит барборки. И ещё когда черешня цветёт, любит. Любила.
Видали, как в ясный день на небе, откуда ни возьмись, появляется грозовая туча? Вот так и сейчас, в одно мгновение, его непроницаемое лицо стало чёрным.
- Я тебя спас, Элишка, ты мне должна. Ты найдёшь мне того, кто убил Зорушку.




Наступят ли времена когда слова долг и совесть перестанут что-то значить?
Можно, конечно, было вспомнить все те случаи, когда стремление помочь оборачивались для меня плачевным результатом. Взять хоть незабываемое приключение прошлым летом. Проезжала я вот так же мимо одной австрийской деревушки. Разыгравшаяся накануне буря, вкупе с проливным с дождём, натащила грязи и устроила завал, заставив тем самым местную речушку выйти из берегов. Как на грех, был у меня с собой небольшой запас ртути, вот я и вызвалась ускорить процесс расчистки плотины. Старый, простой способ: чтобы разрушить земляную плотину нужно бросить ртуть в воду, «живое серебро» просачивается через утрамбованные места и увлекает за собой воду, последняя делает промоины и разрушает плотину.
Кто ж знал, что здесь всё так запущено и ртуть до сих пор считают змеиным молоком от чёрной гадюки. А доят тех гадюк кто? Правильно, исключительно ведьмаки и ведьмы. А потому меня похвалили, поблагодарили, денежку дали. Но, после чего быстренько натянули мешок на голову и с напутственными словами «уу ведьма бесстыжая», бросили в ту же самую реку. Деньги «и всё ровно ей ненужные в аду вещи», достались честным селянам. И это ведь не впервой, когда мне намекают - добрые дела должны быть наказуемы.
Прости Дервард, я опять не сумела вовремя сбежать от своей совести и ввязалась в опасную авантюру.
Примерно вот такие мысли приходили мне на ум, когда я любовалась окрестностями замка с балкона выделенной мне комнаты в угловой башне. Жлебы, небольшой, но очень красивый, белокаменный замок с четырьмя округлыми башнями по углам здания, утопал в буйно разросшейся зелени плюща. Основанием замку послужил обломок скалы, так что, если бы вдруг коварные враги затеяли сделать к нему подкоп, то они бы пообломали лопаты и ушли весьма разочарованные. Вообще-то враги, которые решили таким образом захватить замок, должны быть не коварными, а редкостными тупицами. Потому как собственно на этом все защитные меры замка и заканчивались. Нет здесь стандартного набора: рва, наполненного затхлой водой, подъемного моста на цепях, крепких стен с бойницами, а главное - грозных, неусыпных стражей, готовых выпустить в тебя пулю, стрелу, пушечное ядро или, на худой конец, вылить ведро кипятка на голову. Хмурый, щуплый старикан, отворивший мне вчера дверь, никак не мог претендовать на эту почётную роль.
Наверно, естественной защитой служил непроходимый лес, который почти вплотную подступал к самым стенам. С высоты башни мне хорошо видны его заросли, кольцом окружавшие здание. У подножия замка, притаилась крохотная вассальная деревушка. Аккуратные лоскутки распаханных крестьянских наделов, чередовались с дикими полями, покрытыми душистым разнотравьем и жёлтыми головками одуванчиков.
Здесь-то мне и придётся искать убийцу Зорушки.

Хозяйка замка, графиня Адела Альдринген, была само очарование: нежная фарфоровая кожа, аккуратный носик, маленький пухлый ротик, бледно-голубые глаза. Пышные волосы тщательно завиты, напудрены и уложены в высокую причёску. Атласное платье цвета чайной розы, в соответствии с последней Парижской модой, обильно украшено лентами, кружевами и искусственными цветами.
Вместе со своим мужем, Збишеком, стройным, изящным, молодым мужчиной, они составляли галантную пару, коих я предостаточно навидалась во Франции и никак не ожидала увидеть в провинции Богемии.
Однако моё первое впечатление оказалось не совсем верным. Между супругами было существенное различие. Адела - хорошенькая, кокетливая дамочка, будто сошедшая с фривольных картин Огюста Фрагонара. Я рассказала ей несколько свежих Парижских сплетен и дала дельный совет по поводу нового, бледно-зелёного платья, тем самым быстро завоевав расположение этого недалёкого создания. Благодаря Дерварду, который был своим при любом дворе, я действительно была представлена горемычной королеве Марии-Антуанетте, чья жизнь через несколько лет закончится на плахе.
Как фрески Микеланджело несравнимы с картинами Фрагонара, так Збишек Альдринген несравнимо отличался от своей жены. Он был намного красивее и умнее своей жены. Причем, по кое-каким, вскользь уроненным замечаниям графа, я поняла, что он прекрасно это осознаёт.
Самого пристального внимания заслуживала и старая графиня, мать Аделы. Не знаю, сколько ей было лет. В то время все хотели быть молодыми, или хотя бы выглядеть молодо. Напудренные парики скрывали седину, густой слой пудры и румян – морщины. А нежные, пастельные расцветки одежды превращали зрелую матрону в юную девушку. Фрида одевалась необычно. Графиня любила яркие платья, в основном глубоких зелёных, болотных, жёлтых оттенков, юбки из жёсткой тафты, шелестели, когда она шла, как крылья стрекозы. Она и напоминала мне насекомого. Маленькая, с тонкой талией, крохотными ручками, большими, выпуклыми, когда-то зеленовато-голубыми, а теперь выгоревшими, как линялая тряпка, глазами. Губы тщательно подкрашены и плотно сжаты в тонкую линию. Фрида была вездесуща, как я убедилась впоследствии, неожиданно на неё можно было наткнуться в самых различных уголках замка.
Прислуга боялась её панически. Назначенная мне в камеристки девочка, смышленая и бойкая, впадала в ступор при её приближении.
- Зайка, я заметила, ты боишься старую графиню?
Зубки у Зойки белые, крупные, два передних немного выдаются вперёд, что впрочем, нисколько её не портит. Я быстро перекрестила её в Зайку.
Савауш снабдил меня подходящим гардеробом для странствующей, взбалмошной маркизы, вздумавшей путешествовать налегке. Платье одно, зато дюжина перчаток, шёлковые чулки, кружевное бельё, батистовые платки. Я внимательно всё осмотрела и пятен крови не обнаружила. Но, кто его знает, а вдруг он предпочитал душить свои жертвы.
Девочка как раз помогала мне переодеть платье. Я стояла перед большим зеркалом, а Зойка, стоя на коленях, поправляла складки платья. Она была ещё в том возрасте, когда не умеешь скрывать свои чувства. В зеркало я прекрасно видела, как в ответ на мой вопрос гримаса страха и отвращения исказило её подвижное личико, и девочка машинально потёрла глубокую ссадину на левой скуле.
Я сразу вспомнила, что маленькие, сухие лапки Фриды украшают кольца с крупными камнями.
- Графиня Фрида строгая, она для всех слуг как мать.
Достойный ответ вышколенной прислуги. Что ж, доверие не в один день завоевывается. Я – гость, уеду, а ей тут жить с «матерью». А для первого раза я узнала достаточно.

Прогулка по парку приятней и полезней с мужчиной, а вот для того, чтобы увидеть дом, нужна хозяйка. Я собиралась осмотреть замок и попросила Аделу сопровождать меня. Мне было понятно, что Адела, по сути, лишь картонная фигурка, фиктивная хозяйка замка, а бразды правления крепко держит в своих злых ручках её мать. Но Фрида, показала бы мне только то, что захотела она сама. Я же надеялась, что легкомысленная Адела даст мне больше информации. Именно поэтому я и переоделась в своё единственное платье. Очень красивое платье цвета шампанского, с причудливой пеной фламандских кружев по корсажу. Вот только оно мне совершенно не шло. А что может быть приятней для хорошенькой женщины, как видеть другую, симпатичную женщину в неподходящем платье.
- Миленькое платье, маркиза! – Адела с нескрываемым удовольствием оглядела меня, а затем и себя в зеркале.
Её утреннее лавандовое платье было безупречно. Мой первый «ход конём» тоже.
Адела гостеприимно распахивала мне двери внутренних покоев замка. Залы в замке небольшие, белые потолки с лепными фризами, обои с гирляндами цветов и медальонами-беседками с неизменными пастушками в пышных коротких юбочках, китайцами на лодках, коленопреклоненными кавалерами, с видом змея-искусителя пытающихся всучить томным дамам шипастую розу. Диваны и кресла с гнутыми ножками, столики, заставленные саксонскими фарфоровыми статуэтками. И да, как «оригинально», в голубой китайской комнате - китайцами, в розовой гостиной - пастушками и пастушками.
Анфилада залов как-то неожиданно быстро оборвалась, хотя по моим подсчётам мы и половины комнат не обошли.
- Левое крыло перекрыто, - пояснила Адела. - Мы с Збишеком всего полгода как женаты и после свадьбы мне удалось привести в порядок только эти помещения.
Адела поджала губки, тень раздражения скользнула по её гладкому личику. На миг кукольные черты лица её приобрели несвойственную им резкость и она стала похожа на свою мать.
- Графиня, вы славно потрудились, за столь короткий срок так обставить замок. Я полагаю, раньше в доме не было хозяйки со столь безупречным вкусом. Замок принадлежал графу?
- Нет, что вы! Это мой замок! Я здесь ещё девочкой играла! Некоторое время он принадлежал одной моей дальней родственнице, но потом она умерла… И он стал совсем моим!
Я и не думала, что столь простой вопрос вызовет в куколке-графине такой бурный отклик. Сказано было очень эмоционально. И последняя фраза, столько страсти, только ли о замке?
- Адела, когда я подъезжала к замку, то обратила внимание на чудесные, старинные витражи в окнах. Знаете ли, в Англии вновь входит в моду готический стиль. Мне бы хотелось всё же осмотреть левое крыло.
- Там мерзость запустения, кузина была неряхой во всём. Туда давно никто не входит.
Мы с Аделой стояли напротив массивной двери, перекрывавший вход. Резная, потемневшая от времени дубовая дверь резко отличалась от всего того манерного, золочённого, изогнутого стиля, который так заботливо воссоздала Адела. Она была как старый солдат - прямая, грубоватая, с глубокими морщинами-царапинами, бесхитростная и верная. Было в этом, что-то глубоко символичное, когда в ответ на последние слова графини дверь распахнулась, и без лишней скромности и скрипа выпустила наружу вовсе не бледного призрака, а вполне даже здорового графа Збишека. Граф учтиво поклонился, запер дверь, и ни слова не говоря своей окаменевшей от возмущения супруге, неторопливо удалился.
Даже слой пудры не скрыл предательских красных пятен выступивших на лице Аделы. Но отдаю ей должное, она не стала выдумывать новую ложь и недрогнувшим голосом предложила мне выпить кофе в розовой гостиной.
Какие бы разногласия не происходили у супругов Альдринген, в одном они были солидарны. Я была уверена, что граф Збишек не пустит меня в запретное крыло.




Тёмные дела принято совершать под покровом ночи. Я не стала отступать от традиции и отложила мероприятие под порядковым номером три - «незаконное проникновение туда, куда не пускают, а мне очень нужно, поэтому всё равно пойду» на тёмное время суток. На день же у меня были запланированы: пункт первый - подружиться с Зайкой и второй - флирт с Збишеком. Тот, кто решил, что все эти затеи из-за ключа от дубовой двери, пусть немедленно извернется и плюнет себе в глаз. Да никогда я бы не стала так вероломно использовать людей! Тем более, когда ключик-то мне совсем и без надобности. Ночью я пойду другим путём, кривой ведьменской дорожкой.
Сейчас же мне следовало обдумать свои предполагаемые действия. Особенно пункт два.
Мне было тогда 23 года. На самом деле 23 (это потом я каждые сто лет честно прибавляла себе по году). И хотя я всегда хорошо разбиралась в людях, но в первой своей молодости мужчины ещё имели надо мной власть. И прекрасно видя сущность каждого человека, я склонна была иногда обманываться при виде красивого, высокого брюнета. Граф Збишек был именно таким. А таких, как я он без соли съедал на обед и на ужин. Я бы не удивилась, если бы вдруг обнаружилось, что влюблённые в него дамы расположились под стенами замка военным лагерем. Ведь, несомненно, за ним тянулся целый шлейф разбитых женских сердец. В связи с этим напрашивался вопрос, как удалось Аделе приручить такого мужчину? И держать, к тому же, на коротком поводке. По отношению ко мне граф держался холодновато-отстранённо, а Адела нисколько не беспокоилась по поводу свалившейся ей на голову соперницы в моём лице. Очень необычно и странно, даже учитывая, что галантный век, когда измена супругов была практически нормой, близится к завершению и вскоре добропорядочное поведение войдёт в моду.
Для того чтобы выиграть партию, нужно для начало правильно расставить фигуры. А у меня была некая призрачная фигурка, из-за которой, собственно говоря, я здесь и оказалась. Савауш привёз меня к замку, сказав только: «Зорушку убили здесь, найди кто».
Кто ты Зорушка? Какая ты была? Может быть, так прямо и спросить, да вот хоть у Зайки. Вон она «скачет» по комнате, мой пункт №1, пока я валяюсь на кровати (послеобеденная сиеста – дамам полагается отдыхать, на самом деле приятная возможность снять опостылевший корсет).
Зайка протирает пыль. Я разрешила, так как днём не сплю и к тому же, мне на самом деле было приятно её общество. Наблюдать за ней было забавно. Прежде чем приступить к протирке очередной поверхности Зайка отпрыгивает на шаг и критически её рассматривает, затем крохотный шажок в сторону, взгляд с боку, возвращается на место, глубокий вздох и яростно или наоборот трепетно приступает к работе. Я выждала перерыва между манёврами, Зайка направлялась к столику, густо засеянному фарфоровыми статуэтками, и задала свой вопрос:
- Зайка, Зорушка бывала в замке?
Девочка будто налетает на непреодолимую преграду, медлит, а потом поворачивается ко мне всем корпусом.
- А где же ей ещё было быть, это ведь её дом.
- Значит, она тут долго жила?
- Ну да, как родилась, всегда жила здесь. Правда, когда ей исполнилось шестнадцать, старый граф на всю зиму отвёз её в Прагу. И на следующий год тоже. Но ей там не нравилось, она ездила только чтобы графа не огорчать. А как граф умер, так уж она и не поехала больше. Хотя он и звал, все письма ей слал, а потом и сам явился.
- Кто?
- Так граф Збишек конечно.
- Как граф Збишек? Он же женат на Аделе?
- Ну, так сначала-то он очень хотел жениться на Зорушке. Это все знают.
- А она?
- О! Она совсем не хотела. Он ей ни капельки не нравился! Как он ей письмо пришлёт, так она раз и в камин, и даже не откроет!
Зойка разошлась, показывая мне как Зорушка кидает письма в огонь, она швырнула тряпку. И не промахнулась…
Статуэтка упала и с приятным звуком зазвеневшего колокольчика разлетелась вдребезги.
Зайка застыла столбиком, глаза круглые, кисти рук бессильно свешены напротив груди.
- Пастушкой больше, пастушкой меньше, - заметила я философски.
- А? Это была не пастушка, а красивый молодой человек.
- Без разницы. Не трусь, Заяц, господа и не заметят, вон их сколько.
- Графиня заметит.
Надеюсь, Фрида не шпионила под дверью и не слышала нашей беседы, но до того как она открыла дверь, я уже птицей слетела с кровати и отпихнула Зайку как можно дальше от места преступления
- Ох, какая я неловкая! - я картинно всплёскиваю руками, попирала босой ногой «хладные» осколки бывшего «красивого молодого человека».
- Не страшно, маркиза,- мёд и патока для меня. - Убери здесь, - удар хлыста для Зойки.

После того как «ваша вредность» прошелестев удалилась, я, оставив Зайку прибирать «поле боя» и переодевшись в привычное мужское (корсет – брр, увольте!) – рубашку, лосины, сапоги, решила прогуляться. Мне почти физически душно в этой атмосфере страха, лжи и какой-то пока неясной тёмной злобы, которой пропитан замок. Глоток свежего воздуха не повредит.
Около замка разбит обширный парк в смешанном австрийско-французском стиле. Ровно подстриженные кусты и газоны, дорожки отсыпанные гравием, белые истуканы греческих статуй около каменных скамеек, фонтан без капли воды. Всё чисто, приглажено. Но, для меня это зеркальное отражение позолоченных покоев. Прочь! Свернув с расчищенных дорожек парка, бездумно углубляюсь в заросли леса. Журчание воды выводит меня к ручью, крошечные водопады образуют тихую заводь. Я удобно устраиваюсь на большом замшелом валуне, округлый, обработанный и отполированный ветрами и водой, он со временем принял вид удобного кресла. В Англии сказали бы: трон для троллей.
Как же я скучаю по Англии, по Лондону, по просторному дому с навощёнными полами, в котором всего одна парадная гостиная, но зато множество уютных уголков. Пока это единственное место на земле, где меня всегда ждут – Дервард, большая добрая кухарка Дебби, которая на самом деле не человек, а хобба, и даже сноб Рубака пару минут будет рад мне. А как же роскошный особняк маркизы де Клеф в Париже? Его нет, так как не существует и самой маркизы де Клеф. На самом деле, я толком и не знаю, кто я. Дервард нашёл меня в Венеции. Я была ребёнком, худым оборвышем, беспородной дворняжкой. Что он нашёл во мне? Зачем потратил столько сил и времени, обучая меня? Или он надеялся, что из куска булыжника выйдет новая Галатея? Но получилось то, что получилось. Я разочаровала своего учителя и друга, а теперь вот бегаю от него по всей Европе в надежде, что боль в моем сердце утихнет.
Мне вдруг стало зябко, будто холодным ветром в лицо дохнуло. Кто-то наблюдал за мной. Круглые, жёлтые, птичьи глаза. Савауш. Умеет ходить, чертяка, даже веточка под ногой не хрупнула!
- Я ждал тебя, Элишка.
- Любопытно. Стало скучно в вашей норе? И как вы могли знать, что я именно сюда приду, когда я и сама этого не знала?
- Не трудно и предсказуемо, это любимое место Зорушки. Вы с ней немного похожи. Не внешне, конечно, она намного красивее. И не характером, Зорушка делала только то, что сама хотела. А ещё любила бродить, где вздумается. Как и ты. Так что, рано или поздно ты бы нашла это место. Она говорила, что ей здесь хорошо думается.
- Действительно было неплохо, пока вы не появились.
- Что ты узнала?
- Пока не много. Я ведь вынуждена работать вслепую, ничего не зная ни о самой Зорушке, ни о возможных подозреваемых. Можно было хоть отчасти просветить меня, к примеру, о том что Адела - её кузина, а граф Збишек был совсем не прочь получить вместе с замком и его бывшую хозяйку.
- Известное многим ты узнала и без меня. И быстро. Есть ли что-то еще?
Я коротко пересказала утреннюю сцену у запертой дубовой двери, включая и мое намерение посетить закрытое крыло.
- Как ты собираешься туда попасть?
Я, криво усмехнувшись, пожала плечами. Нет, план у меня был. Я собиралась воспользоваться своим коронным талантом - умением левитировать. Хорошо бы ещё метлу раздобыть крепкую или дрын подходящий. И не для полета. Левитировать я и без метлы умею, это врождённое, но кто его знает, что там творится за закрытыми наглухо окнами. Дрын, наверно, самое оно.
- Есть тайный ход, о котором никто не знает. Я объясню, как его найти.
Савауш потратил около получаса, рассказывая мне в мелких подробностях, как пробраться к искомому тайному ходу. Я внимательно слушала наставления, всматриваясь в его бесстрастное лицо. Насколько это было возможно. Савауш прекрасно владел собой, кроме того, он стоял в тени дерева. Я вдруг осознала, что ещё ни разу не видела его на солнце - всегда в тени. Как кошка, которая на мягких лапах подкрадывается к чуткой птахе, так и я, опустив ресницы, что бы он не заметил моих заблестевших глаз, обманчиво небрежным тоном продолжаю:
- Савауш, вы так хорошо знаете замок. Как насчёт того, чтобы этой ночью прогуляться по нему вместе?
- Нет! Ты пойдёшь туда одна, - следует поспешный, излишне грубый ответ и вопросительно вскинутая красиво очерченная бровь, как взмах крыла птицы.
Но поздно. Я внутренне подобралась, как перед прыжком, и облизала вдруг ставшие сухими губы:
- Савауш, ты можешь войти в замок?
Я спокойно жду, теперь уже не прячась, пристально смотрю на него. Он, понял, что я догадалась, но не рассердился, только скулы резче обозначились.
- Я не могу войти в замок.
Резко развернувшись, Савауш шагает назад, под спасительный сумрак ельника. Его крупная фигура, как тать в ночи, растворяется в сумраке леса.
Мне нравится, когда отношения становятся более непринужденными, тогда можно и на «ты» перейти. Недаром, я сегодня вспоминала Дерварда:
«Нечисть всегда честно ответит на твой вопрос, если конечно, ты правильно его задала».




Ужинали в замке по обыкновению поздно. Так было заведено у праздных людей, которым не нужно чуть свет вставать и бежать горбатиться в поле, к тому же, рассеянный свет свечей приятно смягчал лица, что особо ценилось дамами непервой свежести, а также кавалерами, любившими заложить за воротник.
Свечи горели в многоярусной хрустальной люстре, оплывали в кованных бронзовых канделябрах, отражались в зеркалах, столовых приборах, масляно лакировали белоснежные фарфоровые супницы и соусницы, которыми был уставлен стол. Соусов было много, даже на взыскательный вкус «гурманки-француженки». Чесночные, луковые, грибные, на сметане, с хреном, с брусникой. В одной из соусниц, я с удивлением обнаружила, так называемый «серый польский соус». По части соусов, повар в замке обладал отменным вкусом. Во всем же остальном - нет. Замковая кухня была сытная, но тяжелая и жирная. Подали жареного гуся с капустой, густой суп-пюре на сливках, жареный свиной шницель, паштет из гусиной печёнки. В глубоких блюдах плавали какие-то варёные шарики из теста, щедро политые свиным салом, либо маслом - эти местные изыски я попробовать не рискнула. Не потому, конечно, что была так уж привередлива, в моём трущобном детстве доводилось и гнилую селёдку есть.
Но вот теперь, когда я «маркизой» восседала за столом с накрахмаленной скатертью, «трущобная девчонка», взглянув на всё это изобилие, завопила мне в ухо моим же голосом:
«Господи боже, да тут еды на целую ораву, а они и не едят ничего! Ох, какой чудный сыр, как славно пахнет и совсем недалеко, только руку протяни…»
Я поспешно загнала нахалку обратно, в темный уголок моего подсознания. Сыр на столе аристократов стоит не для того, чтобы его гости ели. А только изобилия ради. Откусить даже кусочек - значит, продемонстрировать дурной вкус, хорошо воспитанная девушка позволить себе этого не могла.
Дервард воспитывал меня так: усаживал голодную за накрытый стол, а рядом своего котяру, и как только я делала что-то не так, Рубака ударял мне по пальцам своим хвостом. Хвост у него только с виду пушистый и мягкий, на самом деле, что плетка крученая.
Не знаю, с чьей помощью воспитывали Аделу, но ела она отменно плохо. Молодая графиня с такой грациозной тоской опускала ложку в суп, что хотелось ее в этом супе утопить. Я бы еще поняла, если бы Адела с таким видом смотрела на своего мужа, ему-то как раз не возбранялось есть нормально, что он и делал с аппетитом присущему здоровому мужчине, впрочем, без жадности. Или на свою мать, хотя нет, на Фриду, когда она ела, стоило взирать с удивлением, граничащим со страхом. Фрида так увлеченно обгладывала гусиные ножки, что казалось, как только они закончатся, она тотчас примется за присутствующих. Чувствовалось, что это одно из её любимых занятий. Это стало понятно ещё и потому, что когда у одного из двоих юных лакеев, наливавших графу вино, дрогнула рука, и он уронил крошечную рубиновую каплю на скатерть, Фрида и глазом не моргнула.
Зато Збишека неловкость лакея вывела из себя:
- Мадам, в конце концов, можно же нанять более опытную прислугу, в другой раз он мне камзол жиром заляпает, - выпалил он, в раздражении комкая и бросая салфетку. - Эти вечные крестьянские дети мелькают, как в калейдоскопе… - он вдруг осёкся и искоса глянул на жену, которая продолжала уныло полоскать ложку в супе - за последние полчаса там не убавилось ни на каплю.
А и в самом деле, как это я не отметила, отчего это вся прислуга в замке состоит исключительно из подростков и детей?
- Мальчик будет строго наказан, - не глядя на зятя, сухо обронила Фрида, и ласково улыбнувшись шницелю, сменившему гуся, быстро насадила на вилку кусок мяса.
- Я совсем не к этому стремился, - пошел на попятную Збишек и, слегка развернувшись ко мне, пояснил: - Причина моего раздражения, маркиза, кроется в том, что я приказал доставить к сегодняшнему ужину очень дорогое вино, урожай 1621г. Мы подаем его крайне редко, остались считанные бутылки. Но слуги у нас столь небрежны, что кто-то из них ухитрился не так давно разбить бутылку, стоившую целое состояние.
- Право, граф, очень любезно с вашей стороны угостить меня таким изысканным вином. Но, возможно, стоило приберечь его для более торжественного случая, к примеру, императрица Мария-Тереза пожалует с неожиданным визитом.
Я намеренно села слева от графа, так как когда я улыбалась, на правой щеке у меня появляется ямочка, против которой мужчинам всегда было трудно устоять. И Збишек не устоял:
- Императрица в силу своего преклонного возраста вряд ли решится на такое путешествие. Кроме того, даже в молодости у неё никогда не было столь очаровательной улыбки, как у вас маркиза.
- Она мать нашей королевы и прекрасная женщина, но это правда, уже немолода. А вот фрейлины при ее дворе, я слышала, есть настоящие красавицы.
- Против вас сплошные уродины.
- Быть того не может, вы лукавите, граф!
- Уверяю вас, маркиза, все так и есть.
- Я была фрейлиной императрицы, до того как вышла замуж, - спокойно произнесла Адела, наконец-то отодвигая от себя тарелку cо злосчастным супом.
- Конечно, дорогая, я помню, ты и была единственной лилией в этом саду, заросшем чертополохом. Один из твоих поклонников всерьёз считал, что ты питаешься исключительно амброзией и оттого у тебя такой несравненно нежный цвет лица, тебя так и называли Лилия-Адела. Впрочем, только не сегодня, ты что-то бледна, тебе нездоровиться?
Сказано было самым любезным и заботливым тоном, но у меня создалось впечатление некого скрытого намёка, издёвки, от которой граф не смог отказаться даже в присутствии посторонних.
После его слов я внимательней посмотрела на Аделу. В самом деле, выглядела она неважно. Пудра, которой Адела обычно не злоупотребляла, так как по праву гордилась своей хорошей кожей, сегодня была наложена толстым слоем, но как-то небрежно и не смогла замаскировать тёмные круги под глазами. Взгляд безучастный, потухший. При всем том, наиболее странными выглядели руки Аделы, вероятно это стоявшая неподалёку от неё позолоченная сахарница давала такое отблеск, но только изящные кисти рук молодой женщины казались пергаментно жёлтыми, как у старухи. Я не успела укрепиться в своих подозрениях, так как Адела внезапно поднялась и, процедив сквозь зубы:
- Жуткая мигрень, пойду прилягу, - быстро удалилась.
Её ближайшие родственники ничуть не обеспокоенные её уходом продолжали заниматься каждый своим делом: мать насыщаться, куда только в неё всё это входило, а муж смаковать своё драгоценное вино.
- Приступы мигрени в самом деле бывают мучительны, особенно для столь хрупкой женщины, - прервала я затянувшиеся молчание.
- У Аделы превосходное здоровье, - заявила Фрида, задумчиво рассматривая десерт, - она самая младшая из моих шести дочерей и никогда ничем не болела.
- О, у Аделы есть сёстры! Полагаю такие же красавицы?
- Нет. Они все умерли одна за другой, не перешагнув порог совершеннолетия,- и заметив, что я собираюсь выразить ей сочувствие, продолжила, - не стоит маркиза, детская смертность обычное дело в наших краях, я давно уже смирилась.
Я не стала дожидаться окончания ужина и, отговорившись усталостью, ушла к себе. Мне нужно было подготовиться к ночной прогулке, а так же кое о чём подумать.
Дело в том, что я узнала редкостное вино Збишека. Вопрос - кто крадёт его из замкового винного погреба и поставляет Саваушу?




Ох, не знали хозяева, кого они пригрели под своей черепичной крышей! Глухой ночью, когда все в замке давно спали, «злокозненная маркиза» выскользнув из отведённой ей башенной комнаты, змейкой прокралась на второй этаж и проникла в картинную галерею…
Картинная галерея - непременная принадлежность всякого уважающего себя замка Замок без картинной галереи также немыслим, как порядочная собака без блох или как прекрасная дама на балу без веера. Сравнение это не должно удивлять, ведь такая пара всё ещё не редкость. Часто дама, не утруждающая себя мытьём, прячет под своими широкими юбками маленькую собачку, дабы та служила ей живой блохоловкой. Я встречала подобное в просвещённом Лондоне и в галантном Париже. Впрочем, в Версале, по прихоти королевы «австриячки», всё реже. Мария- Антуанета сама каждый день принимает ванну, в которую добавляют смесь из очищенного сладкого миндаля, сосновых орехов, льняных семян, корня алтея и луковиц лилий, и от своих придворных требует безукоризненной чистоты. В снежной России так же приняты частые омовения, что удивительно, даже среди простого люда. Дервард сейчас в Санкт-Петербурге, под именем графа Салтыкова. Мысль о Дерварде как всегда заставила меня поморщиться от сознания вины и усмехнутся. Что бы он сказал, обнаружив меня здесь посреди ночи? Верно, что-нибудь забавное, наподобие: «Элфин, а давай ты не будешь воровать эти картины. Они слишком уродливы»
Уворовывать семейные портреты Альдринген я точно не собиралась. Хотя один портрет был мне определённо нужен. Нашла я его довольно быстро, так как Савауш подробно рассказал о его местоположении. Располагался он напротив окна и довольно высоко от пола. Хорошо, что я ведьма и для меня последнее обстоятельство не проблема, а то пришлось бы ещё лестницу искать. Зависнув наподобие несоразмерно огромной моли прямо около картины (на ночную прогулку снарядилась по-мужски, только накинула на плечи шаль, и теперь концы её сиротливо болтались у меня за спиной) я подсветила её огарком свечи.
Это был парадный портрет дворянина в полный рост. Молодой человек, облачённый в одежды начала 17 века: гофрированный воротник, короткая, бархатная куртка с разрезами по рукавам, так чтобы была видна сорочка, широкие бриджи, стоит вполоборота, сжимая одной рукой хлыст, а на другой, затянутой в перчатку и полусогнутой в локте, сидит, расправив крылья, большая птица. Парень, как видно, собрался на соколиную охоту. Поза художнику не удалась - слишком уж картонная. Но у него было открытое, чуть длинноватое юношеское лицо, обрамлённое по моде того времени тщательно подкрученными тёмными волосами, и это искупало погрешности работы.
Портрет был вставлен в раму - тяжелую, резную, с позолотой и причудливым узором из побегов и мясистых листьев, оканчивающих по углам розетками. Дотянувшись до верхней розетки, я слегка нажала, а потом повернула её против часовой стрелки, тем самым, приведя в действие некий рычаг, который, толкнув картину изнутри, заставил её повернуться. В образовавшуюся при этом вращение щель мне и предлагалось пролезть.

Так я попала в каменный коридор, достаточно широкий, чтобы могла пройти даже дама в кринолине, либо очень тучный человек, но он был довольно низок для высокого. Коридор шёл непрерывной извилистой лентой, лишь кое-где попадались неглубокие ниши. Входить в них я не пыталась, так как для этого нужно было хорошо знать их назначение, наверняка там были и ловушки, после которых костей не соберёшь. Оно мне надо - быть нанизанной на острую пику, как бабочка на булавку или валяться в подземелье, придавленной тяжеленной плитой? Тем не менее, я внимательно отмечала каждую нишу, так как эти единственные ориентиры мне положено было считать, так же как и шаги между ними, всё для того, чтобы найти ту единственную, правильную для меня.
Отчитав от восемнадцатой сорок шагов и развернувшись на месте влево, упираюсь носом в каменную кладку. Не сразу, но нахожу камешек-замочек, который поддаётся под моей рукой, после чего с ужасным скрипом и грохотом часть стены откидывается вперёд. Осторожно прохожу по образовавшемуся мостику к началу винтовой лестницы, уходящей во тьму…
Лестница окончилась, когда мой свечной огарок почти догорел, и я рисковала очутиться в кромешной темноте. Вот где бы пригодилось «кошачье зрение», Дервард это умеет, он принимает для того жутко вонючие препараты, после которых его потом неделю рвёт. Обещает, впрочем, что со временем найдёт другое решение.
Толкнув последнюю преграду - деревянную панель, наконец, попадаю в вожделённое место.
Панель, скрывающая потайной ход, находилась за спинкой стариной кровати. Сотворенная ещё во времена царя Гороха, кровать обладала всеми необходимыми достоинствами того времени. Средневековая кровать, это вам не изнеженные перины 18 века, а персональная мини крепость. Громоздкая и массивная, разве что всемирный потоп мог сдвинуть её, хотя и тогда она пришлась бы к месту, так как там были ступени и высокие бортики как у лодки, а крепкие подпорки балдахина вполне могли послужить мачтами. Кровать была достаточно вместительна для того, чтобы за своими плотными занавесками укрыть парочку свиней, бочонок рома или вооружённый до зубов отряд, как кому больше приходиться по вкусу
Вот только мне кровать не понравилась. Ведь это была не моя крепость, я как враг находилась снаружи.
А внутри кто-то был.
Как-то неуютно мне от этого стало и в животе холодно, словно его уже шпагой проткнули. Я с тоской огляделась в поисках чего-то, напоминающего дрын (меч, топор, алебарду). Но это была очень скромно обставленная комната, не убого, а именно скромно, ничего сверх необходимого. Всё добротное, тяжёлое и старомодное. Помимо кровати: кресло, стол и ещё «комод господина Буля», модный в начале века - чёрного дерева, с золочением и черепашьими вставками. И вот на комоде-то и отыскалось подходящее средство индивидуальной ведьменской защиты - тяжёленький бронзовый канделябр с витой ножкой. Где-то я такой уже видела?
Покрепче перехватив канделябр обеими руками и плавно воспарив, как ангел мести, я легонько носком откинула занавесь.
Ну и нечего такого страшного… не свинья, не мужчина. Девушка. Правда, мёртвая, но с кем не бывает. И не так что бы и очень мёртвая… наверно совсем недавно умерла. Нет отвратительных признаков разложения. Я старательно принюхалась - пожалуй, и запаха тлена нет.
Последнее было немаловажно, так как я встречалась с мертвецами, которые отлично выглядели и даже приобрели цветущий румянец после похорон, но тошнотворно пахли. И потому механически переходили в разряд «тех, кого мы выслеживаем, догоняем, а затем отрубаем и сжигаем мерзкую башку» - в этом собственно и заключалась работа Дерварда, к которой он меня старательно готовил, выучивал и приваживал. Учитель был хороший, а вот ученица так себе. Поскольку не отвечала главному требованию: «все вопросы к нежити - после кремирования».

- И почему мы должны убивать эту несчастную девочку-русалку, а не негодяя графа Орлова, который довёл её до такой «жизни» - соблазнил, а потом бросил?
- Потому что приехали мы в Петербург по приглашению графа Орлова. Под именем графа Салтыкова и его сестры Лизы, живём в его доме и оказываем ему любезность, устраняя беспокойную нежить. Элфин, ты не должна её жалеть, она уже не человек.
- А мы с тобой люди? Чем мы-то лучше?! Разве не такая же нежить?! Сколько раз ты УЖЕ был мёртв?
- Может и не совсем люди, но мы с тобой всё ещё хорошие, Элфин. А она уже нет. И будет убивать тех, кто этого не заслужил. Поэтому ты должна сделать своё дело - выманить и отвлечь русалку, она знает, что ты ведьма, не боится и доверяет, раз всё тебе рассказала. А мы с Рубакой - своё.
Я не послушалась Дерварда. Пожалела русалку.
Через неделю, неподалёку от мужского монастыря, из реки вытащили мальчишку-послушника. Монахи рассказали, что видели русалку, совсем ещё девочку.
Дервард оказался прав. Самое плохое было не то, что я отпустила нежить. А то, что я не перестала её жалеть.

Мысли мои вернулись от событий недавнего прошлого к таинственной незнакомке на кровати. Да, у меня, хм, сложные моральные проблемы в отношениях с нежитью, но, при всём при том, становиться чьим-то сюрпризным поздним ужином я не собираюсь. Как известно, упыри совершенно безмозглые, неприятные и хитрые создания. Но если правильно применить эффект неожиданности… примерившись, изо всех своих дамских сил весьма чувствительно пинаю незнакомку в бок. Она НЕ открыла налитые кровью глаза, НЕ оскалила белые зубки и НЕ вытянула хищно заострённые когти, вообще ничем не выразила своего неодобрения моими действиями, а продолжала достойно возлежать как обычная упокоившаяся покойница.
Тогда и я, успокоившись, присела на краешек кровати, внимательно разглядывая и задавая себе вопрос: кто она и почему лежит тут забытая, как ненужная вещь?
Была она, верно, чудо как хороша при жизни, оставаясь прекрасной и после. Тяжёлые каштановые косы, перевитые жемчугом, венцом обрамляют высокий лоб. Нежный овал лица, правильный нос, редкость в этой части Европы, где всё больше щеголяют немецкими шнобелями и тяжёлыми подбородками. Тонкие брови вразлёт, длиннющие ресницы, губы чуть великоваты, но то неправильность бутона розы. С таких мадонн пишут, обожают, поклоняются как святыни или ненавидят. Красота вызывает сильные чувства, вот только не у всех они добрые. Страсть вообще доброй не бывает, могут и убить… А вот оно что! От моего пинка шёлковая косыночка, повязанная на шее девушки, сместилась, под ней скрывался глубокий порез, который шёл вдоль сонной артерии. Рана смертельная и быстрая, мучаются при этом недолго.
Была там ещё странность, всякая рана оставляет кровоподтеки, а тут чисто, даже крохотного синяка нет, а ведь бедняжка должна была буквально истечь кровью.
Необычная покойница вызывала у меня сильные подозрения – похоже, я нашла предыдущую хозяйку замка. Но, судя по словам Аделы и Савауша, она умерла полгода назад. Меня ввели в заблуждение? Распутать этот клубок будет непросто, а мне пора было выбираться - скоро рассвет.
Пришлось возвращаться тем же путём, что и пришла, хотя и был соблазн открыть окно и пролететь по воздуху. Но закрыть с обратной стороны тяжеленную, дубовую раму я бы точно не смогла, а было важно оставить всё как есть.





У меня была дурная привычка, от которой Дервард и Рубака, ночные странники, как ни бились, не смогли меня отучить. Независимо от того, во сколько я легла накануне и спала ли вообще, вставала я очень рано. Отчасти это было наследие нищего детства, когда для того чтобы раздобыть кусок хлеба, нужно было обойти полгорода. Но, кроме того, я просто любила начало дня, за утреннюю прохладу, несуетливость и неяркость красок, но более всего за сладостное чувство предвкушения, ожидания новизны. Поскольку каждый день несёт нам свежие надежды, утро их рождает, а вечером, несбывшиеся, мы торопливо хороним на своём личном кладбище. И чем мы младше, тем румяней поутру выглядят наши мечты, а чем старше, тем неохотней поднимаются яви - призраки из своих могил.
События прошлой ночи дали мне богатую пищу для размышлений. Я явственно видела этот клубок проблем и поворачивала его так и эдак, чтобы за что-то зацепится, найти ниточку, за которую можно потянуть. И эта ниточка была дарована мне самым неожиданным образом.
Хозяева ещё почивали на своих пуховых перинах, я же самым неприличным образом, одевшись самостоятельно, как какая-то крестьянка, уже слонялась по их замку. Странно было бы, если бы меня обнаружили в картинной галерее ночью, не менее странно я выглядела, явившись сюда поутру. Цель у меня была самая простая, я хотела отыскать портрет Зорушки, для того чтобы сравнить с хранившимся в «тёмном углу» оригиналом.
Собственно название «картинная галерея» не совсем соответствовало действительности, это была комната - довольно просторная, сложной формы, с выступающими углами, образующими ниши. В нишах прятались небольшие диванчики. Одна из самых уютных комнат в замке, удивлена как её Адела не разорила по своему вкусу. Картины, большей частью портреты, хотя я и обнаружила пару-тройку неплохих пейзажей с видами окрестностей замка, висели по всей высоте стен. Полагаю, без особой логики, а скорее исходя из размера полотна: рядом с рыцарем в доспехах и его конём (конь выглядит лучше, чем рыцарь), портрет хрупкой девочки, начало века с розой в волосах. Портрета Зорушки, как я не искала не нашла, а ведь он непременно должен был быть. Выходит, это была не она?
Зато я обнаружила другой женский портрет, удивительным образом похожий на красотку покойницу. Но это не могла быть она. Женщина на портрете годилась ей в матери, если бы не была старше более чем на целый век.
Портрет выполнен в полный рост, женщина одета в чёрное, строго застёгнутое под самое горло платье из выбитого бархата, рукава колоколом, затянутая в корсаж тонкая талия, волосы убраны под причудливый головной убор. Без единого украшения, даже колечка нет на изящных кистях рук, свободно лежащих на пышной юбке. Прекрасное, но такое печальное лицо
- Любуетесь на горькую пани Катержину? - услышала я за спиной хрипловатый старческий голос.
Я вспомнила старика слугу пустившего меня на порог замка. Он был, оказывается, что-то вроде дворецкого, иначе бы не решился со мной заговорить.
- Очень красивая дама, - согласилась я. А почему горькая, с ней связана какая-то печальная история?
- У нас так её называют, горькая пани, это оттого что жизнь у неё была несладкая. Да и правду сказать с тех времён для замка и всей нашей округи пошли тяжёлые времена. Но у вас, благородная пани, верно, нет желания слушать болтовню старика.
- Отчего же, я люблю занимательные истории. Буду благодарна, если расскажете.
- Пани Элишка добра, вот и внучка моя Зоюшка, она к вашей милости в камеристки приставлена, про то рассказывала. Так я, коли вам угодно поведаю про горькую пани.
«Пани Катержина была роду хорошего, но всё же не такого, как Януш Черныш. А Черныши, исконные хозяева этих мест, были богаты, к тому же в дальнем в родстве с самими королями чешскими. Януш мог взять себе любую высокородную дворянку, но выбрал Катержину и в выборе своём оказался удачлив. Молодая графиня писанная красавица, нраву кроткого и мужа своего очень любила. Они прожили в добром согласие недолго, но то была не их вина. То были скверное время долгой войны, которая длилась для моей родины тридцать лет. И в один из таких чёрных годов Януша Черныша не стало. А Катержина осталась одна с маленьким Дивишем на руках.
Многим хотелось прибрать к рукам богатство Чернышей и получить впридачу вдову красавицу. Сватались к ней немало. Но, Катержина, хотя и была голубиного нрава, здесь была твёрже скалы. Замуж она так больше и не вышла, потому как хотела, чтобы наследство Яныша осталось его сыну. В сыне графиня души не чаяла, во всём ему потворствовала и ни в чем не отказывала. Вот он и вырос добрым, честным, храбрым, но баловнем, думающем только о себе, а не о том, что он единственный сын у матери, которая всем для него пожертвовала.
Дивуш связался с бунтовщиками, которые выступали против короля и за то ему, и ещё двадцати шести панам отрубили голову на Главной площади в Праге. Головы были выставлены на галерее крыши мостовой башни и ещё десять лет служили пугалом для горожан.
Поскольку Дивуш был последним в роду, с его смертью род Чернышей прервался. Все земли и деньги Чернышей пошли в казну короля, однако бедной Катержине разрешили остаться в замке. Она прожила ещё лет пять или шесть, после того, но рассудок ее совсем помутился. Бывало к вечеру велит открыть окно, встанет возле и ласково так зовёт:
– Дивуш, сыночек, вернись к матушке!
Портрет и писан с неё в эти годы. Заказал его один из её несостоявшихся женихов, ему замок и достался.
После него было много хозяев, земли наши, а с ними и замок переходил из рук в руки. Новые паны, водворяясь, развешивали портреты своих родственников, а уезжая, случалось, забывали картину другую. И только два портрета неизменно остаются на своих местах. Горькую пани Катаржину трогать нельзя, она считается охранительница замка. По поверью, на всякий другой дом эта картина навлечет несчастье.
Портрет её злосчастного сына, тоже сохранился. Рисовал его в своё время, какой-то знаменитый художник, имени я не помню. Если пани подойдёт вот к этому окну, да и поднимет голову, то, как раз увидит последнего графа Черныша».

Почему-то я не очень удивилась, когда старик указал мне на уже знакомого «Молодого человека, с птицей на руке», служащего по совместительству привратником тайному ходу. При дневном свете полотно действительно выглядело достойным руки мастера: сочные яркие краски, тонко прописанное кружево манжет, оперения птицы. А вот птица-то при более внимательном рассмотрении оказалась вовсе и не соколом. Крючковатый нос, злобные, круглые глаза и характерные ушки однозначно выдавали филина. Не то чтобы с филином нельзя было охотиться. Такой способ охоты, не очень распространенный, существует. В первом случае, филина воспитывают обыкновенно, как и ловчих соколов «кнутом и пряником». Но, сколько волка не корми, а филин и есть самый настоящий птичий волк, все ровно придет час, когда он нападет на своего «воспитателя». Кому ж охота ходить с выбитым глазом или с раздробленной кистью руки, да и всё время быть настороже, ибо бесовская птица этим не ограничится.
Ещё можно поймать молодого самца, держать как пленника и использовать как приманку. Надо сказать, что филин изгой среди птиц. Дневные птицы его ненавидят, хищные не исключение. Если какой-то птахе случится заметить филина, она оповестит об этом весь лес. Тотчас соберется птичье ополчение, и налетят всем скопом. Каждый будет стремиться долбануть посильнее, и как не силен ушастый разбойник, против такого «народного единства» ему не выстоять. Вот эту-то лютую ненависть и используют охотники, пока филин «милосердно» привязанный за правую лапу отбивается от своих врагов, они, спрятавшись в укрытие, выбивают дичь покрупнее. Мне такая охота была не по нраву, как-то подло использовать живую приманку без ее согласия.
И все же охотничий филин на портрете дворянина, более чем удивительная деталь. Я не замедлила допросить старика, ответ его был прост и лаконичен:
- Атакующий черный филин с серебряными лапами - фамильный герб Чернышей.

На весь день зарядил дождь. С утра робкий и мелкий, сквозь который удавалось пробиваться солнечным лучам, и оттого можно было рассчитывать, что к полудню распогодится. Но надежды были тщетны, небо всё больше и больше затягивали борзые тучи. Наконец, они сбились в плотную стаю, небеса разверзлись, и хлынул ливень.
К моему удивлению именно этот день Збишек выбрал для того чтобы покинуть замок. Стоя у окна, я наблюдала, как граф, закутанный в черный дорожный плащ, торопливо идет под проливным дождем и садится в карету, запряженную четверкой лошадей.
Молодая супруга провожать его не вышла, Фрида, заглянув ко мне, сообщила, что ее дочь все еще нездорова, а у нее самой много хозяйственных дел. Я была предоставлена самой себе, но толком не знала, как воспользоваться неожиданной свободой. Днем я хотела наведаться к троллиному валуну, без сомнения Савауш будет меня там ждать. Но поскольку дождь спутал намеченные планы, решила, что мне необходимо обыскать, еще одну комнату в замке.
В Англии, у Дерварда, такая комната была, и одна из самых важных. Более того он редко странствовал не прихватив с собой тяжеленный сундук с частью хранившихся там сокровищ. Разумеется, библиотека Дерварда – шкатулка с двойным дном. На показ модные авторы, атласы с гербариями и картами, ноты, все то, что может составить развлечение много путешествующему джентльмену, в котором никто не заподозрил бы страстного книголюба. А между тем у него было чутье на редкостные, удивительные книги с дивными рисунками, переплеты коих часто украшали драгоценные камни. Впрочем, Дервард больше ценил в книгах содержание, за которое его даже сейчас могли казнить, как колдуна и чернокнижника, а камни он выколупывал ножом и пускал на текущие расходы.
Даром Дерварда я не обладала и не рассчитывала встретить в замковой библиотеке, что-либо подобное. Но все же у меня был собственный природный инстинкт, и он мне безошибочно подсказывал - день этот, что называется, мой.
И вот, с разрешения Фриды, отправляюсь дышать книжной пылью. В конце века считалось уже почти неприличным не иметь собственной библиотеки, поэтому книги в замке были.
Книжные шкафы прятались за парой высоких ширм, расписанных павлинами и экзотическими цветами. Пыль с них сдували, но не более того, хозяева давали ясно понять, что радости жизни привлекают их больше, чем отвлеченные мысли давно умерших людей.
Лично я не видела в этом ничего плохого. В отличие от моего друга: Дервард не считал человека глубоким, если тот не читал в подлиннике Дидро и Шекспира. При всей широте его взглядов, он все же был дворянином, англичанином, а значит и снобом. Я же, поскольку родилась не на шелковых простынях, то и подходила к людям с другой меркой. Глубина человеческой души, по моему мнению, в очень малой степени зависела от образования. Я знавала людей, которые с королевским великодушием и щедростью делились последним платьем и хлебом, в то же время как читающие Руссо пудреные парики кормили собак с золотых блюд.
Да, я была пристрастна, еще и потому, что хорошо помнила как по воле одного галантного господина, томным голосом декламирующего дамам сонеты Петрарки, повесили ребенка. И не забыла белые руки с безупречным маникюром, которыми он собственноручно хлестал по щекам, а потом проверил, хорошо ли затянута петля на тонкой шее. Даже теперь, по прошествии стольких лет, эти воспоминания наполнили меня холодной яростью. На безжалостном аркане вернула я резвые мысли, зайцами скакнувшие к событиям моего прошлого. Не ко времени теребить зарубцевавшиеся раны, потеря контроля ведет к неосторожности и ошибкам. А я и так слишком часто их допускаю.
Если хочешь что-то спрятать, прячь на видном месте. Но так чтобы спрятанное случайно не попалось под руку. Так что следовало сразу исключить полки, с которых удобно брать книги мне или мужчине высокого роста. Нижние полки, при некотором раздумье, также не заслуживали внимания. Если сесть на пол, да еще на мягкую подушечку, в книгах вполне комфортно было рыться. Оставались верхние.
Левитировать, памятуя о шнырявшей повсюду Фриде, я не решилась. Да и любой слуга, заглянувший сюда ненароком, будет неприятно шокирован таким зрелищем. Пришлось воспользоваться креслом, мягкое сидение проваливалось и я встала на ручку, чуть-чуть при этом опираясь на воздух. Со стороны выглядело, если не совсем пристойно, то вполне правдоподобно.
Битый час, выуживая одну за другой, просматривала я книги, надеясь на случайно забытое письмо или записку. Наконец поиски увенчались успехом.
То был увесистый том неизвестного мне немецкого автора по географии и истории страны. После того как я легонько его встряхнула, из него выпал сухой цветок черешни.
«Всегда ставит барборки, и когда черешня цветет любит»
К числу моих тяжких проступков, за которые мне предстоит отвечать на страшном суде, добавился ещё один. Дервард бы меня точно убил. Недрогнувшей рукой и немало не медля, я выдрала книгу из переплёта, а затем, взяв со средней полки слезоточивый роман Речирдсона, проделала с ним подобное же варварство.
«Кларисса» отправилась на верхнюю полку, я же с украденной книгой к себе в башню.
Немецкий я знаю, но не достаточно хорошо для того что бы читать бегло. По счастью в книге много гравюр, в какой-то мере помогающих понимать содержание. Вне всякого сомнения, книгу внимательно читали. Об этом свидетельствовали пометки, сделанные чернилами или даже острым ногтём.
Самое интересное началось, когда я добралась до так называемой тридцатилетней войны, положившей конец чешской независимости. Древние короли чехов, верно переворачивались в гробу, после того как на престол вошли австрийцы Габсбурги.
Книгу читал кто-то настроенный против этой оккупации. Пометок стало больше, кое-какие абзацы были обведены либо перечёркнуты. А на гравюре, изображавшей короля Франциска II, принимающего чешскую корону, стоял жирный крест.
Следом за королем шла гравюра казни на Большой площади в Праге. Гравер не живописец, неизбежно привносящий в картину свое отношение к происходящему. Граверская игла, это скорее подробный, но отстраненно сухой отчет.
Скованные цепями паны, в широких бриджах и гофрированных воротниках, кучкой близнецов столпились возле эшафота. Палач, внешне ничем не отличающийся от осужденных, высоко поднял за волосы отрубленную голову. Обезглавленное тело и внушительных размеров топор, лежали подле плахи. На заднем плане из окошечек ратуши, надо полагать с интересом, глядели многочисленные зрители.
Автор книги не поленился указать подробный список казненных, с описанием вины и наказания. К примеру, ректору пражского университета Яну Есениусу за призывы к восстанию, Фердинанд приказал отрезать язык, а после обезглавливания еще и четвертовать. Рыцарь Дивуш Черныш был казнён за поддержку восстания и измену королю.
Напротив имени рыцаря, на полях книги, округлым чётким почерком написана фраза на незнакомом мне языке. Я вырвала страницу.

Монотонное постукивание капель дождя по крыше, толстая книга с тяжёлым текстом, бессонная ночь и ранний подъём сыграли свою роль. Ресницы мои отяжелели.
Прежде чем провалится в глубокий сон, без сновидений, на пороге между сном и явью я увидела черного кота.
Рубака эбонитовой статуей застыл около камина комнаты, в которой я сейчас спала. Длинный хвост обвит вокруг мощных лап, скрывающих чудовищные когти. Когти Рубаки (за что, полагаю, он и получил свое прозвище) буланые кинжалы, которыми легко можно даже лошадь нашинковать на колбасу. Он и кромсал: оборотней, демонов, вампиров, всех тех, на кого они с Дервардом вели охоту.
Гедеон неторопливо потянулся всем своим телом и, вытянув лапы, легонько провёл когтями по полу, оставляя четкий след.
После чего адский котяра скрылся в стене. Не удивительно - для него не существовало преград.

Проснулась я довольно поздно, уже смеркалось. В дверь тихонько, но настойчиво постучали, почти сразу, не дожидаясь ответа, показалась взлохмаченная голова Зойки.
- Пани Элишка, к вам можно?
- Заходи, Заяц, - разрешила я, садясь на кровати.
К моему удивлению, Зайка пришла не одна. Протолкнув впереди себя двух красных от смущения мальчуганов, бодро заявила:
- Госпожа послала вина и булочек.
Какое бы неприятие не вызывала у меня Фрида, я вынуждена была признать, что о гостях она заботится, особенно по части еды. Должно быть сама мысль, что в доме кто-то голодный, была для нее непереносима.
- Янек, неси разнос вон к тому столику, да осторожно не урони. Важек, не стой истуканом, растопи камин, ночь будет сырая и холодная, - командует Зойка.
Мальчики, на вид не старше Зойки, подчиняются ей беспрекословно. В характере девочки я не ошиблась. Через несколько лет, когда Зайка превратится в красивую девушку, парни вокруг нее будут кругами ходить, а она их строить по мере поступления.
- Они новенькие и не из нашей деревни, - поясняет девочка, между тем расстилая салфетку и сгружая с разноса подогретое вино, бокал и большое блюдо полное аппетитных плюшек с маком.
- Стало быть, раз «не из нашей деревни», растяпы и неумехи? - подначивая Зойку, наблюдаю, как отреагируют мальчишки. Важек стоит на коленях перед камином и на мои слова гневно оборачивается, а вот светловолосый Янек, потоньше в кости, но выдержки побольше, и глазом не моргнул.
- Ой, да нет, - всплёскивает руками девочка, - я же говорю, новенькие они, порядков наших не знают.
И избегая встречаться со мной глазами, негромко добавляет:
- И обычаев наших не ведают.
Понимая, что ей от меня, что-то нужно, добродушно спрашиваю:
- Что за обычаи такие важные?
- Очень важные, непременно нужно соблюдать, чтобы беды не было! Вот, как и нынешней ночью.
- Что же в этой ночи, такого особенного? Дождь перестал, все тихо.
- Тихо?! – Зайка подскочила к открытому окну. – Послушайте, пани, как тихо! Посмотрите, какие тучи идут! Ночью гроза будет!
- И что с того, нам-то какая печаль? Или я чего-то не знаю и стены у замка только на вид каменные, а на самом деле соломенные? – продолжаю я шутливо.
- Да нет же! У нас все знают, нельзя в грозу мужчинам в замке! Вон и граф уехал, от лиха подальше. В деревне своя защита, там в такое время из дому то никто не выйдет. А в замке по-другому. Прошлый год Мирек, конюх наш, умер, он сильный был и ничего не боялся. Утром нашли около стойла, весь черный, как головешка, а на лице такой ужас, будто он что-то непереносимо страшное увидел и оттого умер. И раньше люди умирали, все одинаково.
- Всегда только мужчины?
- Да, мужчины молодые и мальчики. Дедушка рассказывал, только один раз девочка умерла. Госпоже Аделе всего пять лет было, а Зорушке семь.
- Причем тут Адела с Зорушкой?
- Так та девочка была Зорушке кузина, а госпоже Аделе родная сестра. Они в замке часто гостили, а после того случая уехали и долго не приезжали.
- Бесспорно, этим смертям есть разумное объяснение. Но что ты от меня-то хочешь?
Зайка сжала кулачки и прижала руки к груди, мальчики внимательно ей внимающие, обратили на меня настороженные глаза.
- Пани Элишка, вы добрая, дедушка сказал, что только вы сможете их от беды уберечь!
- Я?! Мы с твоим дедом едва знакомы, с чего он так решил? И как я должна их спасать?
- Не нужно Зоюшка, зря ты это затеяла, мы сами о себе позаботимся, - почти выкрикнул Важек, хриплым от напряжения голосом. Янек спокойно согласно кивнул.
- Молчи, глупый! Не понимаете, думаете, почему вас в замок взяли? Потому что свои боятся, вот и нанимают пришлых, да безродных! Тех, за кого заступиться некому.
- Пани! – у Зайки слезы на глазах. - Дедушка сказал, никто кроме вас не спасет, пожалуйста, пани!
- Не вздумай плакать. Хорошо. Что я должна делать?
- Можно им у вас сегодня остаться? Только на одну ночь! После грозы опасности никакой нет. Двери и окна нужно хорошо запереть, а еще ночью веточки омелы жечь, чтобы гроза стороной прошла. Омелу мы с собой принесли.
- А ты как же, с нами останешься? – смирилась я с неизбежным.
- Нет, я с дедушкой. Он старенький, ему так спокойней.
Зайка закрыла окно, после чего оставила меня и мальчиков.
- Что ж молодцы, раз уж судьба в лице Зайки и ее хитромудрого деда, вынуждает вас караулить, ознакомимся с вашими правами и моими обычаями. Право у вас только одно - делать то, что я велю. В соответствии с этим, весьма важный обычай: на сытый желудок и смерть не страшна. Налетайте на плюшки. Мне столько не съесть.

Церемонились ребята недолго, гора булочек быстро таяла. В надежде на долгие разговоры я им и винца по чуть-чуть налила, но мальчишек как-то уж быстро сморило, и они заснули прямо на стульях.
Я не была голодна, отлично выспалась и так сказать, готова к обороне. Хотелось бы только знать от чего и самое главное, каким образом, я буду защищаться. Воин из меня никакой. Дервард пытался дать мне пару уроков фехтования, но после того как я расколотила страшно дорогую вазу, навсегда испортила его любимый камзол и чудом не выколола глаз Рубаке, случайно проходившему мимо, решил, что моя сила в тактике или же в быстроте ног.
Рассказ Зойки между тем был принят к вниманию, я и сама чувствовала тут что-то необъяснимое. Такое, что заставляет оборачиваться, как если бы кто-то (что-то?) пристально смотрит в спину и взгляд этот неприятен. Тактика так тактика, что у меня было?
Может подвинуть к себе поближе столик с фарфором и обкидывать противника амурами и пастушками, авось, он смутится, обидится и отступит.
Есть еще веточки омелы, связка, принесенная мальчиками, лежала рядом с камином. Омела хорошее дерево. Хорошее для юных девушек, в Англии есть обычай целоваться тем, кто встретился под омелой, отказываться нельзя иначе навлечёшь беду на свой дом. Умная и проворная девушка, конечно, не будет пускать такой случай на самотек и поцелован будет кто надо, а не тот, у которого ни рожи ни кожи. Что до нечисти, вреда ей от деревца нет никакого, конечно, если не встретишься с ней под омелой с пистолями, мечом или дубинкой. Хотя положительный результат встречи непредсказуем для обеих заинтересованных сторон.
Многолетние опыты Дерварда доказывали, ещё ни одна живая-неживая тварь не устояла против огня. Особенно действенно, когда испытуемая крепко связана и приготовлена к сожжению. Наилучший результат ежели пред тем обезглавлена. При наличии времени и терпения, можно так же устроить замечательное рукотворное кольцо из огня.
И вот, как только последнее соображение пришло мне на ум, все встало на свои места.
Я бросилась к камину, отодвинув стоящее там кресло, внимательно осмотрела пол. Нельзя быть твердо уверенной - во сне или наяву, если это связано с Рубакой. Отметины на крепких, деревянных досках были, но скорее следы времени. Рубака постарался бы оставить глубокие, чёткие царапины. Значит, подсказка: обратить внимание на что-то вокруг себя? Не на полу, но на этом месте, что-то доступное ведьме. Я подняла голову. Впору было стукнуть себя по лбу, круг был на потолке. Когда-то там висела большая, тяжёлая люстра, остался массивный, раздвоенный крюк. Вековой налет копоти от свечей прочертил отчетливую полосу. Обуглив веточку омелы в камине, взмываю к потолку: четыре отражающие руны, четыре закрывающие, руна защиты посередине. Соединяющие линии образовали восьмиконечную звезду. Не такую идеальную, как построил бы Дервард, но мы же не на уроке геометрии. Зеркальное отражение пентаграммы старательно выведено на полу. Перетащив спящих мальчиков в круг, сама села там же.

Раскаты грома возвестили о начавшейся грозе. Я не видела как небо полосовали молнии, а только слышала, как спустя какое-то время ледяные градины настойчиво застучали по крыше.
Между тем в замке всё было тихо и умиротворенно. Потрескивали поленья в камине, сонно вздыхали мальчики, часовой механизм, поскрипывая, подталкивал вперёд латунные стрелки на циферблате. Полночь давно миновала, и ожидание казалось тщетным.
Гроза отвлекала внимание, заставляя прислушиваться к уличной непогоде, и я почти пропустила момент, когда кусочек сумрака проскользнул в комнату, трепетной бабочкой закружил вокруг пламени свечи, отбрасывая темную, рваную тень, неуловимо быстро меняющую свои очертания, на стену. В комнате резко похолодало, даже огонь камина, гревший до сего времени спину, не спасал положения. И пахло не приятным духом сгорающей древесины сосны и омелы, а тошнотворным запахом мертвечины.
Подняв глаза, вижу в метре от себя, стоит, по-хозяйски меня разглядывая, большая чёрная птица. Слабо сказать большая, размеров невероятных, с хорошую собаку. Внушительный клюв, с отливом в синеву, как у закаленной стали.
- Привет тварь, - сказала я доброжелательно, усаживаясь поудобнее, - чем обязана визитом?
Птица широко открыла клюв, длинный, змеиный язык показался, дрожа и ощупывая воздух.
- Мерзость какая, - замечаю светски, будто отмечая необычную деталь туалета, - а зубы есть?
Тварь втянула язык и, захлопнув клюв, уставилась на меня холодными глазами.
- Нет, так нет. Не всем везёт так, как скажем Баргесту. Вот то чудище, так чудище, полный набор - рога, копыта, когти, глаза с кровинкой. А уж клыки, загляденье! Жёлтые, кривые, что азиатская сабля, и такие же острые. В Англии считают очень дурной приметой встретить его в тёмном переулке. Впрочем, на просёлочной дороге тоже нехорошо, он быстро бегает. Но вот по деревьям лазить не умеет и, к тому же, мозги как у канарейки. Так что да, для Баргеста было дурной приметой встретиться со мной в лесу. А ведь намерения у него были самые что ни наесть простые - пообедать. Не могу сказать, что сожалею, но он не выжил, когда на него обрушился дубовый сук. К чему это я? Ах, да, вынуждена разочаровать, ваше творюжество, но запланированный гнусный ужин не состоится.
Не знаю, достигла ли моя пламенная речь сознания твари, но по тому, как она решительно двинулась вперёд, было очевидно, что доводы пока не убедительны.
Прямой удар в нос неприятно болезнен, даже если это и не нос, а такой вот крепкий шнобель. Руна отражения, сбив тварь с ног, отбросила в сторону, заставив яростно зашипеть.
- Сюрприз, курица! – вскричала я жизнерадостно. - Сказано же, я категорически против быть закуской, а юные джентльмены находятся под моей защитой и также исключаются из твоего паскудного меню.
Быстро обхватила мальчишек рукам, я пригнулась к коленям. Действие было одновременно демонстративно-обманным, я не знала, насколько тварь умна, но в большей степени защитным для меня самой.
Руны отражения различаются по степени мощности. Некоторые срабатывают как пушечный снаряд и способны разнести человека на куски. Конечно, ставят руны не на человека, а на что-то более выносливое. Желательно заранее знать на что, так как есть еще такая неприятная штука как отдача. Чем сильней руна, тем соответственно интенсивней и отдача, а у меня не было ни времени, ни возможности сделать круг пошире. Нас с мальчишками, основательно тряхнуло и едва не выбило из круга, но помогли закрывающие руны, которые также были направлены в обе стороны.
Омерзительное создание, довольно быстро оправившись после падения, уже во всю деловито нарезало круги, прощупывая защиту. Вторая руна отражения была сильнее, достала тварь у потолка - проклятая птица основательно треснулась об пол, внутри у неё что-то громко хрупнуло, а у меня заложило в ушах, поплыло перед глазами, и из носа закапала кровь. Странно, что парнишки до сих пор не проснулись, вероятно, в еде или вине было снотворное. На меня зелье пока не действовало, хотя местная склонность к отравительству, становилась уже навязчивой.
Тварюга, злая, взъерошенная, неловко припадая на левую лапу, ковыляет ко мне.
- Жаль, что не шея, - бормочу я, утирая нос платком, - вот если бы ты ее сейчас свернула, можно было бы сказать, что мы квиты.
При виде крови стервятина как-то заметно оживилась, а потом, отступив в сторону, жадно кося на меня глазом, призадумалась.
- Понятно, вижу давно не жравши, только смотри, как бы лакомый кусочек поперек горла колом не стал.
Черная птица, грузно взлетев, со всего размаху ударилась в закрытое окно. Окно, осыпаясь разбитыми осколками, распахнулось, в комнату вошла гроза.
Ветер задул свечи, лизнув мокрым языком догорающие угли, потушил камин, темнота обступила со всех сторон. Шум дождя смешался с осторожным цоканьем когтей, потом как будто нечто скользкое, большое, поползло по полу, сдвигая мебель. Что-то холодное и острое попадается мне под руку, протыкая ладонь, машинально сжимаю неровный осколок стекла и отчётливо понимаю - круг нарушен, а жить мне осталось несколько секунд…
Звуки исчезли, будто голову мне со всех сторон обложили ватными подушками. Время, свернувшись в тугую пружину, остановилось. Все замерло, все, кроме меня. Не знаю, откуда у меня взялись силы, но подхватив Важека и Янека, я молниеносно взлетаю, цепляю мальчишек за одежду на крюк, они живописно повисают там спелыми грушами. Сама замираю ниже.
Как я убедилась, летала стервь плохо, но я не сомневалась, что и теперь раненая и измученная, она сильней меня. И когда темная масса надвинулась на меня снизу, я наотмашь ударила её острым осколком. Видно в эту ночь, кто-то там наверху скрестил за меня пальцы, я почувствовала, как стекло пронзило плоть. Тварь шлепнулось на пол, в след за тем босые ноги прошлепали к двери, дверь хлопнула. Часы пробили пять.

Дервард не любил птиц, разве что как дичь, в виде жаркого, считал их глупыми и лишенными чувств. Дамы и не подозревали об его коварстве, расцветая от комплиментов: «У вас лебяжья грация, дорогая», «Ваш голос, милая, напоминает мне птичье пенье». Что-то мне подсказывает, что теперь я тоже буду награждать птичьими прозвищами особенно отвратительных людей.




Туман в то утро был невероятно густой, холодный и плотный, как сливки, которые сняли с парного молока, достав из погребного ледника. В этих туманных сливках, купалась трава, деревья и рубленые домики поселян, вассальной к замку деревушки.
То, что для господ ранее утро, для простого люда разгар дня. В каждом дворе уже вовсю кипела жизнь, люди сновали по своим делам, куры трудолюбиво раскапывали червей на завтрак, а собаки брехливо отрабатывали кусок хлеба. Сняв сапоги, я шла по просёлочной дороге, дорожная пыль, раскаленная днем, сейчас была мягче бархата. На лай дворовых псов люди оборачивались и с нескрываемым любопытством, но молчаливо провожали меня взглядом. Подворье у кого больше, у кого меньше в зависимости от достатка (обращала внимание: возле каждого дома непонятного назначения клетка на высоком шесте, забранная прутьями и с открытым верхом).
Выбрав домик победнее, с крытой соломой крышей, подхожу ближе. Из дверей сараюшки, с подойником в руках, как раз выходила немолодая, сухощавая женщина, с прямой спиной, ещё не согнутой временем. Одежда на ней опрятная и темная, такую носят пожилые люди и вдовы в этих краях.
- Утро доброе, пани, не угостите молоком? – обращаюсь к ней.
Женщина согласно кивает, жестом приглашая меня подойти. Покосившийся угол дома подпирает корявым стволом узловатый вяз, в его тени укрывается немудреная скамейка – доска, положенная на чурбачки, на нее то и указала мне хозяйка. Сама прошла в дом и немного погодя, вернулась с кружкой. Молоко оказалось козье, жирноватое, с характерным привкусом и запахом. Я с наслаждением выпила.
- Спасибо, очень вкусно, - поблагодарив, запускаю пальцы в кашель и протягиваю талер.
Она как-то непонятно, внимательно смотрит на меня (глаза у нее очень светлые, прозрачно серые, как вода в лесном ручье), пряча натруженные руки под фартуком, спокойно замечает:
- Панна, не побрезговала бедным двором и козьим молоком и платит более чем щедро. За эти же деньги я могу сделать для вас кое-что еще.
- И что же?
- Не будет же панна утверждать, что хорошо себя чувствует? У вас руки дрожат и на лбу испарина. Съели накануне что-то несвежее?
- Можно сказать, что угадали - нечто очень несвежее всю ночь не давало мне спать, - бледновато усмехаюсь ей в ответ.
- Вот видите, нужно выпить отвар из трав и панне сразу станет легче, - и немного замявшись, добавляет, - еще я могу погадать.
- Гадание до или после лечения? – не удерживаюсь от иронии.
- Как хотите, - с достоинством обронила местная знахарка и ворожея в одном лице, - я всего лишь хотела помочь, денег слишком много, а сдать мне вам нечем, - развернувшись, женщина неспешно идет к дому.
Пожалуй, и в самом деле следует передохнуть, у меня дрожали не только руки, но и ноги, кроме того, еще и подташнивало, как студента после ночного кутежа…

Чуть только рассвело, ко мне явилась Зайка вместе с дедом. Объяснив им, что мы всю ночь спокойно проспали, вот только ветер разбил стекло (я успела затереть круг на полу и пятна крови), и предоставила Зойке расталкивать мальчишек. К моей немалой радости, их по-дурному крепкий сон не перешел в последний. После толчков девочки, ребята открыли глаза и спросонья, недоуменно хлопая глазами, смотрели нас.
Доверчивая Зойка поверила в мой рассказ, а вот старик Кохан кажется нет.

- Постойте, - окликаю знахарку, - пусть будет по-вашему: за лечение и за гадание буду благодарна.
Если она и была ведьмой, то не процветающей, потому как, если что-то и процветало внутри домика, так это достойная бедность. Достойная - это когда хозяйке нечем гордиться, как только чисто выскобленным столом, беленой известью печью, да чистыми занавесками. Даже пол в домишке был земляной и покрыт, как в старину, свежим рогозом.
Присаживаюсь на краешек скамьи за стол. На нём, укрытая чистой тряпицей крынка с молоком, если это вся утренняя дойка, то с учётом выпитой мной кружки, маловато даже для козы.
- Молока от Звёздочки немного, совсем старая стала. Да, куда ж ее теперь девать, столько лет кормилицей была, - вздохнув, поясняет хозяйка, правильно истолковав мой взгляд, сама тем временем неторопливо отрывая свежие и сухие веточки трав от больших вязанок, развешанных по стенам и живописно свисающих с потолка.
Травы она делила на две неравные части. Крапива, мята, ромашка, зверобой, подорожник и травка репешок были брошены в кувшин, залиты водой и поставлены на тлеющие угли в печь. Полынь, аир, незабудка, медуница, а так же и крапива с мятой поместились в ступку на столе.
Я наблюдала за этими приготовлениями с любознательностью ученого-исследователя. Лечебные свойства трав, а также связанную с ними магическую символику, я знала с детства, позднее читая фолианты Дерварда, сведения эти систематизировались и расширились.
Крапива – первейшее средство при кровотечениях, сушёной травой можно присыпать рану, в гаданиях она символ здоровья и прибыли, горечь полыни отгоняет нечисть и сулит печаль, синеокая незабудка – к расставанию, дороге, болезни, сладковатый запах медуницы – притягивают любовь, другое название тысячелистника – тысячеслезник, аир – предречет старшего, мудрого человека. Самые чудные (и сказала бы спорные) магические особенности у мяты: так считается, что она откуда-то все знает о будущих свекре и свекрови. А ежели сушеной мятой кинуть в морду неожиданно подкравшемуся упырю, он, упырюга, обязан непременно отступиться и убежать. Как будто всегда с собой сушеную мяту носишь в надежде на столь многообещающую встречу. Хотя, если связать с предыдущим свойством мяты, то напрашивается вывод – многие поколения девушек не без основания подозревали будущих родственников в вампирских наклонностях.
Тем не менее, коли несчастливая дорожка столкнула таки с настоящим упырем, надежней будет ему песком или землицей глаза запорошить и пока он гадость такая, тупо стоит и зенки трет, будет время дать деру, отползти и заховаться, а для особо героичных - принять боевую стойку. Но, опыт показывает, что удрать предпочтительней.
Почему-то крестьянские суеверия одинаково широко распространенны по всей Европе. Не то чтобы я уж совсем не верила в предсказания, люди обладающие даром ясновидения встречаются, но их в разы меньше, чем мошенников дурящих простодушную публику, доверчиво распахивающую для них свои кошельки. Последние должны обладать немалой наглостью, воображением и хорошими актерскими способностями. У меня даже был один такой давний приятель, обладатель греческого имени - Эней, который зарабатывал себе на жизнь подобными фокусами¹.
Всегда, когда я вспоминала Эниаса, у меня улучшалось настроение, думаю это связано не только с тем, что его воспитали фрейи и он владел располагающей магией. Насмешливый блондин, в самом деле, был очень хорошим человеком, и рядом с ним любому становилось теплее.

(Этой¹ строкой я пытаюсь убить сразу двух зайцев – ответить на вопрос, что стало с оборотнем Эниасом из «Кладбища для демона», слегка рассказать о прошлом Эльфин и выстроить мостики к следующей истории. Кажется, это уже три зайца).

Добродушно, скорее, из вежливости, чем из любопытства, спрашиваю хлопочущую над травами знахарку:
- Что ж вы, пани, всегда одна жили?
- Зачем же всегда, - отвечала она, между тем выставляя на стол широкое блюдо с водой. - Теперь чаще старой Нобой люди кличут, а муж звал Зенушкой. Помер он в одночасье – сгубила лихорадка проклятая, я тогда молодая была, несведущая и не смогла его выходить. А сыночек наш Мирек, добрый парень, работящий и собой видный, уже жениться собирался, и невеста была просватана – его родимого, прошлую весну схоронила.
- Мирек? – не поверила я своим ушам. - Не он ли в замке конюхом работал?
Ноба скоро обратилась ко мне враз помрачневшим лицом:
- А вы, пани, кто такая будете и как про мое горе знаете?
- Я Эл… по-вашему, Элишка. Места у вас здесь красивые, живописные, вот и остановилась ненадолго в замке. А про Мирека и про то, что смерть его была необычной, мне Зойка рассказала. Я очень сочувствую, вашей утрате, пани Зиноба.
- Внучка Кохана? Не замечала за ней особой болтливости… Стало быть, у нее были причины вам доверять, - Ноба глубоко задумалась, потом будто что-то решив для себя, продолжала, - послушайте, что я вам скажу, пани Элишка. Я здесь родилась и дальше Жлеб нигде и не бывала. Хорошо ли, плохо ли, это мой дом и когда время придет, меня положат рядом с моими дорогими Гонзеком и Миреком. А что до других… леса у нас верно красивые, но глухие, дикие и там всякое водится. И в замке господа, конечно, живут, но все это не слишком подходит для одинокой девушки.
- Я довольно часто путешествую одна и могу за себя постоять.
- Ах, паничка, наша молоденькая хозяйка тоже часто говорила про то, что может за себя постоять.
- Графиня Адела? Хм… она, конечно очень милая, но сколь я успела заметить, не отличается сильным характером.
- Нет, не Адела, – она небрежно отмахнулась, – я разумею прежнею хозяйку. Зорушка с детства отличалась своеволием. Носилась по полям на своем бешеном буланом жеребце или по лесу бродила с утра до вечера. И кто б ей смел указывать? Все Черныши отличались сильной волей и редкостным упрямством.
- А разве Зорушка принадлежала к роду Чернышей? Кохан рассказывал, что прямых потомков не осталось, единственный сын «горькой Катержины» был убит.
- Кохан рассказал про «горькую Катержину»? Вам панна?!
Ноба была несказанно поражена.
- Что в этом удивительного?
- Так ведь Кохан известный молчун, он редко с кем из своих-то слово молвит! Про таких, как он, у нас говорят: «у него кнедлик в горле». Старый пан его сильно ценил, еще бы, ведь он доверил ему самое дорогое – собственную дочь. Кохан ее вынянчил и был что-то вроде сторожевого пса у молоденькой пани. Знаете, что удивительно? Зорушка внешне была чрезвычайно похожа на «горькую пани», все кто видел ее портрет, это отмечали. Она сама очень гордилась этим невероятным сходством. Ведь, строго говоря, по мужской линии Чернышов не осталось. Но, вот по матери… У Катержины была сводная младшая сестра, ее потомку и достались Жлебы.
Я слушала Нобу открыв рот. Откуда у простой женщины такие познания в хитросплетениях вымершего рода? Так и спросила прямо:
- Откуда вы все это знаете?
- Зорушка приходила ко мне гадать.
- И что?
- Чтобы гадание было верным нужно знать истинное имя человека. Когда выяснилось, что панна Зорушка настоящая Черныш – гадание для нее получилось.
- Могу я знать, о чем было это гадание?
Ноба взяла веточку медуницы с целыми и крупными цветами, осторожно поглаживая хрупкий стебелек темными, чуткими пальцами, отвечала:
- Для того чтобы травы не потеряли своей силы, самые важные я собираю на Ивана колдовника, очень рано, по высокой росе. Не одной из сорванных мной трав не касалось железо. Травы, если уметь с ними обращаться могут многое - излечить хворь, вернуть неверного мужа и наслать засуху на разлучницу. Люди приходят ко мне со своими бедами, я помогаю, чем могу. В деревне знают, пока они живы, все их тайны останутся за этим порогом. Но Зорушки нет, к чему мне хранить ее секреты… Да и секрет ее был прост - о чем же еще хочет знать девушка в пору своей юности как не о любви. Паничка была влюблена, ее избранник отвечал ей тем же. Но, когда я залила травы воском, отлился сломанный крест! Я предупредила, что знак дурной, очень плохой и им лучше расстаться. Да разве нужна любви указка, известное дело – любовь по горам ходит, она и слушать не стала. Гадание со стола сбросила, травы раскидала, зафыркала, накричала на меня. Но потом успокоилась и дала мне серебряный. Зорушка была взбалмошной, но доброй девочкой.
- Вы знаете, кто был ее любимый?
- Нет, этого она мне не сказала. Но она не выбрала бы неровню себе. Ворон сидит рядом с вороном.
Ноба старательно лепесток за лепестком обрывала цветок медуницы, будто крылья у мертвой бабочки, потом тщательно растерла травы в ступке в мелкую крошку.

Мое гадание не вышло, впрочем, Ноба об этом не догадывалась. С серьезным видом я слушала и согласно кивала знахарке, ворожившей на судьбу маркизе де Клеф. А суждена была ей дальняя дорога, если поспешит и немедленно уедет, то и здоровье не пострадает. В противном случае, на бедную голову панички Элишки свалится столько полыни–печали, что не хватит тысячи глаз их выплакать.
Забота доброй, мудрой женщины была мне приятна. Как могла, она постаралась меня предостеречь. Но, в большей степени я была благодарна за ее откровенность, знахарка сказала много больше, чем я могла рассчитывать. Даже про странную клетку на шесте, что «украшала» её двор, также как и остальные подворья, рассказала.
Оказалось, клетка это своего рода площадка для жертвоприношения.
- Так у нас принято, поочередно раз в месяц с каждого двора по куренку. А кто побогаче может и не в свой черед курочку пожирнее вечером подсадить. Бабушка моя сажала, матушка, и я, сколько могла, поперек не шла. А потом Мирек запретил, сказал: «глупые женские выдумки». Зачем я его послушала? Видно разум мой помутился, может, сейчас бы жив был сынок мой.
- И для кого же предназначено угощение?
- Пану филину на ужин. С незапамятных времен это земля под его крылом, мы платим за его охрану, для того чтобы зло не трогало наших детей.
- Привязывая овцу на опушке, не отучишь волка не резать стада. Много ли помощи от вашего пернатого пана?
- Оно конечно, пан филин не всесилен. Да ведь и лиха в нашей земле немало, а в последнее время совсем распоясалось. Но больше нам надеяться не на кого, в наших местах он единственный защитник.

В чужой монастырь со своими иконами не ходят. И я не стала высмеивать чудные местные верования.
Тем более, что они не так уж и необычны, как могло показаться на первый взгляд. Дервард рассказывал: в Индии строят храмы обезьянам, змеям и даже крысам. Ненавидят, но одновременно и поклоняются тигру.
А в России, где я недавно побывала (и позорно сбежала) - культ медведя. Его уважительно зовут дедушка или же и вовсе величают хозяином леса. Впрочем, почитание косолапого хозяина не мешает русским делать из его шкуры околокаминные коврики и стелить для тепла в сани и кареты.
Русские как никто более окружают приметами и суевериями самые обычные вещи. К примеру – ложку после трапезы класть выемкой кверху не принято. Когда я попросила графа Орлова разъяснить, что сие означает, он, нимало не смущаясь, пояснил: «кладешь ложку вверх лицом – умрешь с раскрытым ртом и глазами». Потом, насладившись нашими с Дервардом ошарашенными лицами, добавил: « ну и указываешь хозяевам, тебя привечающим, что сыт и более объедаться их угощениями не намерен».
Или вот, скажем, пуговица, модная деталь сугубо мужского туалета (женщины, известно, обходятся крючками и шнуровками). Дервард привез графу в подарок набор из пяти пуговиц, с живописными вставками на амурный сюжет, выполненный на заказ в мастерской Фрагонара.
Орлов поблагодарил, но не преминул заметить, что: «подобная куртуазность скорее привлечет, а не отвратит от него нечистого». Совершенно непонятное замечание, если не знать, что русские пуговицы исстари создавались с определенной целью, ограждать хозяев от злых духов. Потому пуговица имела вид круглой, полой коробочки, снабженной заговоренным орнаментом, а внутрь часто помещали камешек или дробинку. Такая «погремушка» при ходьбе издавала звук и должна была «пугати» нечистого. Заговоренные пуговицы остались на старинных кафтанах, но русские до сих пор хватаются за пуговицу при встрече с черным котом.
В природе человеческой создавать себе тотемы и обереги, надеясь что «некто» или «нечто» способно заботиться о нем и, если соблюдать определенный ритуал, то и непременно отведет неприятности и опасности, спасет от беды…
Однако, пока я так размышляла, после того как покинула гостеприимный дом Нобы, оказалось, что я не только далеко отклонилась от проселочной дороги, но и вместе с тем, как это со мной случается в задумчивости, шла даже и не по земле. Когда я опомнилась, в трех шага от меня была вершина сосны.
Стайка пичужек, привлеченная столь необычным предметом, поднялась и, щебеча, окружила меня.
К сожалению, их оживленная трескотня не осталась незамеченной, в минуту пернатая мелюзга сменилась на более крупных галок. А те повели себя совсем как стая собак охраняющих свою территорию. Плотное кольцо птиц, неумолчно и хрипло облаивало меня, затем наиболее нахальная особа примерилась и больно клюнула в плечо.
Моя рассеянность грозила обернуться крупной бедой, ведь сбежать от галок было сложно. Да, я могла ходить по воздуху, как по бульвару, могла даже зависнув парить короткое время. Но вот для того чтобы по настоящему лететь и развивать скорость, нужна была поддержка, лучше всего в виде традиционного ведьминского атрибута – метлы.
А так я могла только отступать, снижаясь, отмахиваясь и прикрывая глаза рукой, как щитом. Наглые галки, почуяв свою безнаказанность, остервенело клевали со всех сторон, и очень скоро на мне места живого не было от кровавых синяков.
К моей беде, прибывали все новые адепты черного воинства, напрочь перекрывая мне путь к земле. Вот ведь, сутки еще не прошли, а меня уже снова пытаются убить. Добро бы путный кто, хотя бы моего размера, но погибать из-за каких-то подлых каркуш!
- Завтра же уеду, только отстаньте! – закричала я в отчаянье, балансируя на одной ноге и пытаясь пинками отбиться от очередной гадкой галки.
Будто вняв моему наивному обещанию, галки как-то враз примолкли. Сквозь слезы, застилающие глаза, увидела смутно: бесшумно, стремительно, неумолимо безжалостно, как стрела пущенная с тетивы, пробивает стаю сильными крыльями великолепный филин. Тем, кому не посчастливилось оказаться у него на пути, пришлось худо. Мощные, когтистые лапы, сминали черные крылья в грязные клочья, жестоко рвали податливую плоть. Молниеносные, точные удары кривого клюва, как турецкий ятаган в руках умелого воина, разили насмерть.
- Бог в помощь, - успела подумать я, прежде чем кубарем, обдирая бока о ветки деревьев, скатилась вниз, ухитряясь при падении еще и прибольно стукнуться о пенек.
- Почти жива, - сказал кто-то знакомым голосом над моим распростертым телом, - в другой раз нахожу тебя в подобном состоянии. Что ты здесь делаешь, ведьма?
- Тебя ищу, оборотень, - буркнула я, оттирая грязной ладонью кровь с разбитой губы.




- Рассказывай, - потребовала я, безуспешно стараясь придать удобное положение своему повсеместно болящему телу. Я была сплошной гематомой, переливающийся всеми цветами радуги, местами переходящими в пугающую черноту. Правая лодыжка и вовсе оказалась сломана и совсем не радовала меня своей припухлостью и ноющей болью.
Савауш, соорудив что-то вроде шалашика под низко растущими ветвями ели, затащил меня на мягкую хвою. Сам копался рядом, разделывая ножом мелкого зверька, судя по длинному, гибкому тельцу, хорька или ласку. Я старалась не смотреть, хотя знала, что мясо животного должно послужить компрессом моим синякам.
- Что рассказывать?
- Всё. С самого начала. И главное, как ты связан с родом Чернышей?
- А я и есть Дивуш Черныш, - сказал он буднично, даже не повернув головы, продолжая спокойно нарезать мясо на полоски.
- Этого не может быть! Рыцарю Дивушу Чернышу прилюдно отрубили голову, тому есть свидетельства. Твоя же голова как будто на месте. А если такая малость тебя не смущает, как ты объяснишь, что внешне вы совершенно не похожи? Я видела портрет, там совершенно другой человек, симпатичный тёмноволосый парень, с правильными чертами лица и… - я резко осеклась.
Тень улыбки появилась и растаяла в уголках его губ.
- Ничуть не похожий на рыжего носатого урода, который сейчас рядом с тобой. Так, ты хотела сказать?
- Нет, но…
- Именно так. И всё же - когда я родился, здесь в Жлебах, при рождении мне моим отцом Янышем Чернышем было дано имя Дивуш. Похоже, моя наружность волнует тебя больше, чем то, что мне 140 лет.
- Я знаю, что ты оборотень, а они, если им не доводится напороться на серебряную пулю, живут долго.
- Как и старые злобные ведьмы, - не остался в долгу оборотень.
- Мне всего лишь двадцать три, и я не злобная!
- Это пока, - ядовито завершил он нашу перепалку. - Впрочем, я верю в твою молодость, ты доверчива и наивна, даже слишком доверчива для ведьмы. А, наблюдая за тобой, прихожу к выводу, что к тому же ещё и опрометчиво неосторожна. Попадать в такие переделки, как сегодня… среди бела дня вылезти в небо над лесом! Так не терпелось попасть на корм стервятникам? На вот, держи, прикладывай мясо, особенно на лоб и щёки, а то у тебя вместо глаз одни узкие щели остались.
Я сконфуженно и зло засопела. Он мне не сват, не брат и не друг, чтобы указывать. Да из-за кого, скажите на милость, я застряла в этих кишащих неприятностями местах?! Оборотень паршивый и лукавый! Правда, появляющийся как нельзя более вовремя.
Пока я обкладывалась мясом, Савауш тщательно обтирал пучком травы нож и руки. Мельком взглянув на меня, спросил:
- Тебе не мешает, что по твоим волосам ползёт жирный паук?
- Где?! Убери немедленно!
Ловко освободив насекомое, он осторожно отбросил его в сторону.
- У тебя хорошее зрение.
- Да, в сумерках, днём как у обычного человека. Твоего паука я не увидел - услышал.
- Шутить изволишь? Конечно, у оборотней тонкий слух, но не настолько же, - протянула я недоверчиво.
- Скажем так, не у всех настолько. Моя пещера не близко от этого места, там под полом барсучья нора. У барсучихи скоро будут дети, она мало двигается и много ест. Я слышу, что сейчас она спит, а барсук расширяет новый тоннель.
- Поскольку проверить не могу, поверю на слово. А почему они тебя не боятся? Звери чувствуют нежить, да и рядом с хищником жить не будут.
- Наверно потому что для них я как камни и деревья, нечто неизменное, что было всегда. Да и опасности от меня для них нет.
- Ты не волк, не медведь и не рысь, - уверено произнесла я.
- Как давно ты догадалась?
Мне показалось неприличным сообщать ему о своих размышлениях на его счёт. Несмотря на то, что нечисть любит морочить голову и прикидываться на первых порах чем-то менее безобидным, они почище любого лорда чувствительны к сословному этикету.
Вампир оскорбится, если его сравнить с упырём, поскольку вампиры только кровь пьют, а упырёк этим ограничиваться не будет он, ещё и уши обглодает, да и убивает не так чисто, быстро и тихо. Хотя, если разобраться, вид-то один – живой мертвец, только упырь темнота невежественная и лапы у него без маникюра.
Но самые капризные в этом отношении приведения и духи. Равнодушные к человеческой плоти, зловреднейшие из них убивают определённых людей чем-то насолившим им в земной жизни, либо с какой-то непонятной, труднопостижимой целью. Определённого тела у духов нет, зато они могут вселиться в любое подходящее им по размеру и вкусу, так что в своём роде это самые совершеннейшие из оборотней. Убить их практически невозможно, только изгнать, этим они чрезвычайно гордятся и к прочей нечисти с их ограниченностью, обращаются высокомерно.
В общем, каждый вид нечистой силы это закрытая каста, друг друга они ещё худо-бедно терпят, но других нелюдей не выносят.
С Саваушем было непросто, признаться, только разговор с Нобой окончательно определил моё решение. Для оборотня он был слишком уж подчёркнуто горд и холоден. А те ребята темпераментные, к тому же солнечного света не боятся, и лишь от того, что в темноте все хищники серы, а недальновидные жертвы доступнее, иной раз охотятся по ночам.
- Никогда прежде я не слышала, чтобы оборотной стороной был филин, потому и додумалась не сразу.
- Да, я исключительно редкая тварь, - на сей раз мужчина не смог скрыть горечи своего тона. - Пришло время объяснить, как потомок знатного и уважаемого рода стал проклятой тварью, оборотнем, которого все боятся и ненавидят.
- И не без основания полагаю, добреньких оборотней не бывает.
- Не торопись осуждать то, о чём не ведаешь. На свете много вещей, которых быть не может и всё же они существуют, независимо от нашего желания и знания о них.
- Нечто подобное я уже слышала от одного моего друга.
- Твой друг умён, если так считает. Большинство людей не видят дальше своего носа и считают только свой устоявшийся мир единственно правильным и верным. Добро бы они сидели со своими убеждениями, но ведь есть и другие, ханжески навязывающие свои правила, язык и веру там, где их об этом не просили.
- Именно такие убеждения и приводят в конечном итоге на плаху.
- Разве все кто хочет изменить жизнь в лучшую сторону, обязательно должны умирать?
- Все бунтари одиночки. Один камень может перегородить ручей, но остановить реку не в силах. Его неизбежно обкатает со всех сторон, а если он будет слишком уж вызывающе упрям, то снесёт и расколет.
- Я не был один. Мы должны были принести клятву верности одному из Габсбургов после того, как он возложил на себя корону Вацлава Великого. А в нём и капли чешской крови не было, всё чешское он ненавидел и ненавидел люто! Пани Ясенке, которая приветствовала его чешски, он собственноручно отвесил пощёчину, не стыдясь её детей и внуков. Старухе было за шестьдесят. В деревне, коей она была хозяйкой, выпороли каждого, исключая разве что грудных детей. И этот случай не был единственным. Родина моя ковровой дорожкой к трону была брошена под сапоги австрияков, и они с большим удовольствием топтали её. Мог ли я остаться в стороне?
- Восстание было подавлено?
- Австрияков было больше, они были хорошо вооружены и лучше обучены. К тому же среди нас был предатель, продававший нас как Иуда за тридцать серебряников, в надежде получить наши земли. Как и мои товарищи, я был схвачен, закован в цепи и брошен на гнилую солому в вонючее тюремное подземелье. И вот там, то и началось то, что привело меня к моему нынешнему положению. Должен сказать, что решающую роль в этом сыграл человек, хорошо известный тогда в Праге и за её пределами. Тот, кто стоял между жизнью и смертью. В его власти было отправить человека в загробный мир в мучениях, продлить агонию, или же всё должно было совершиться быстро. Услуги его стоили дорого, только богатый город, такой как Прага, был в состоянии их оплачивать. Но дом его, набитый сундуками с добром, стоял за чертой города, да и входить в город он мог только в свои ворота. Не всякий вор, по пятам которого следовала стража, рисковал воспользоваться этими воротами. В кабаке и в церкви у него было отдельное место. Еду ему доставляли на дом, а платить за нее должны были слуги, торговцы никогда не согласились бы принять кровавые деньги из его рук. Знакомство с ним - одновременно выгодное и постыдное, и оттого тщательно скрываемое.
- Под такое описание подходит человек только одной профессии.
- Верно - то был пражский палач.
- Пражский палач - оборотень? Неожиданное открытие, впрочем, история обыкновенно умалчивает о таких вещах.
- Мыдларж не был оборотнем. От обычного человека его выделяло только то, что он был необыкновенно силён физически и крепок здоровьем. Между прочим, во второй раз он женился в семьдесят семь лет на совсем молоденькой девушке.
- Деньги из рук палача брать нельзя, а как родную дочь отдать, так пожалуйста.
- Она была, кажется, из мещан – бедных как церковная мышь. Хороша собой, не то, что его первая жена, дочь палача.
- При таком раскладе девушке оставалось втайне надеется, что старик протянет недолго, а она всё ещё будет молодой и богатой.
- Хм, как сказать. Ян умер в 92 года, Катерине, в самом деле, досталось очень солидное состояние. Но, речь не о жене палача, а о нём самом и о его страсти, сыгравшей мне на руку. Ян не родился палачом, да и фамилию Мыдларж носил не всегда, настоящей его фамилии никто не знал. Он был из состоятельной семьи, однако выбрал себе не ремесло родителей, а неверную дорогу врача и уже три года отучился в университете, прежде чем с ним приключилось несчастье - студент влюбился в прекрасную мельничиху. В то время, когда произошло наше знакомство, оставившее впоследствии след на моей шее, он был уже солидным человеком. Я не слишком смыслю в мужской красоте, по мне он был неплох. Доротка же находила его неотразимым, раз решилась - отравила ради него своего мужа. Судом не было доказано участие Янека в преступлении, но Доротку ждала казнь. Ради любимой, для того чтобы облегчить её участь, а может быть даже и спасти от наказания, Ян нанимается в помощники к тогдашнему пражскому палачу Ярошу. Девушку он не спас, Доротку повесили, но вот репутацию свою Ян загубил бесповоротно. Даже самый отъявленный головорез постеснялся бы подать ему руку, а для своей семьи он словно умер. У него не было выбора, к тому же Ярош хорошо его выучил, и после него Ян Мыдларж становится пражским палачом.
- Выбор всегда есть. В данном случае, конечно не большой: между самоубийством и ремеслом ката. Ах, да ещё можно было в монахи подстричься… Биография пражского палача безусловно интересна, я только не смогла уяснить в чём же заключалась эта его страсть, о которой ты толкуешь.
- Стремление, влечение, наклонность, страсть – назови, как хочешь, или же расположи в удобном порядке. Только я глубоко убеждён, что Ян был призван на землю, для того чтобы помогать людям. Умный человек, талантливый врач, до самой своей смерти в помощи никому не отказывал и денег за это не брал.
- Полагаю, палач мог себе позволить не быть крохобором. Когда за каждую казнь платят золотом, что тебе жалкие гроши бедняков.
- К Мыдларжу обращались не те, у кого не было денег, а у кого на то хватало смелости.
- Или же от безысходности. Должна тебя разочаровать, в доброго палача я верю ещё меньше, чем в доброго оборотня. Работа палача не только в том, чтобы головы рубить с одного удара, каты ещё и пытают. Вероятно, в этом-то Мыдларж и был мастером, как не коробит меня подобное определение его профессии. Но ты как-то очень к нему расположен, будто это и не он отрубил тебе голову. Или же всё ложь, и ты избежал печальной участи своих товарищей?
- Я умер 21 июня 1621 года, стрелки на башенных часах сошлись на восьми: Смерть¹ ударила в колокол - Турок покачал головой, Скряга встряхнул кошельком – Транжира посмотрел в зеркало, когда пражский палач одним ударом снёс мне голову.
(Смерть¹, Турок, Скряга и Транжира – фигуры на часах в Праге, ангелы появились позднее)

- Помню всё ясно, будто это было вчера. Я взошёл на эшафот четвёртым, после пана Криштофа Хоранта (в библиотеке замка должна быть книга с его рисунками о путешествиях в Палестину и Египет). Тело Криштофа помощник палача ещё тащил крюком по помосту, оставляя кровавую полосу, свежеструганные доски жадно впитывали горячую кровь. Я осторожно переступил через неё и стал рядом с плахой. Судья монотонно, делая долгие паузы, словно плохой актёр на сцене, зачитывал приговор, я не слушал его, ведь для жизни у меня оставалось слишком мало времени. Круглая площадь была до отказа набита зеваками и солдатами. Застывший воздух, пропитанный исконными запахами рыбных рядов, перемешался с ароматами продаваемых с вечера ветчины, сыра и пива. И над всем этим, будто изобретёнными самим дьяволом гнусными духами, властвовала отвратительная нота – вонь смерти. Я смотрел на шевелящуюся и гудящую в этом смраде, словно мушиный рой, толпу и думал – как хорошо сейчас дома, в моём лесу. Там тишина, сумрак и свежесть. Прямые стволы сосен, словно колонны в храме подпирают небесный свод. Нога чуть ли не по щиколотку тонет в осыпавшихся иглах. Молодые ели, как скромные послушницы, стоят на опушке, проходя мимо, я всегда чуть касался пальцами пушистых веточек, и они стыдливо дрожали в ответ. Лес подступал прямо к реке. Мощные корни деревьев железной хваткой держали её крутые берега. В спокойной, чистой воде отражалось небо с лениво бредущими барашками облаков. Я не мог быть там, где мне так хотелось, но стоя на высоком помосте, отчётливо увидел, что до сияющей хрустальной чистоты неба рукой подать. Палач легонько тронул меня за плечо. Я повернул голову и посмотрел в его цыганские чёрные, пугающе глубокие глаза. «Отпусти душу Дивиш» - сказал он тихо, понятную только нам двоим фразу. Я легко кивнул ему и встал на колени… В следующее мгновение я был высоко над землёй, под моими крыльями тёмными волнами плескалась тайга. Дивиш Черныш умер, я был жив, но мне ещё предстояло отыскать себя и вернуть свою память.
Савауш замолчал, невидяще упёршись взглядом в одну точку. Захваченная его рассказом, я не сразу нашлась, что сказать.
- Ты мне не всё рассказал, - произнесла я, наконец, обвиняющее.
- Не всё, - легко согласился он, поднимаясь с места. - Тебе нужно отдохнуть, но прежде умыться от крови, а то мошка заест. Тут неподалёку родничок, я скоро обернусь.
Пока его не было, я пыталась обдумать услышанное. В этой замысловатой, пёстрой, как оперение диковинной птицы, истории, была изнанка, которую я никак не могла постичь. Боль от сломанной ноги и синяков притупляла остроту мысли. Мое тело настраивалось на самоисцеление, и мозговая активность сейчас только мешала.
Когда Савауш вернулся, отсутствовал он и в самом деле недолго, ведьма, вяло утеревшись вымоченным лоскутом, щедро оторванным оборотнем от собственной сорочки, рьяно устремилась в беспамятство…




Задорная комариная ватага, устроившая разудалую гульбу на моих щеках, содействовала моему возвращению из пучины небытия. Чувствовала я себя намного лучше - как оказалось, Савауш успел - таки позаботиться о моей ноге (порадовало, что не традиционным среди оборотней способом - не оторвал себе на ужин, как это принято у их братии), а всего лишь обернув лодыжку древесной корой, плотно перебинтовал тряпкой.
Неблагодарно прихлопнув парочку недурственно назюковшихся кровопийц, скоро выбираюсь из импровизированной больничной койки.
Ночной лес чёрной колышущей от ветра громадной волной, нахлынув, обступил со всех сторон. На фоне сплошной, непроглядной тьмы дрожащие лепестки костерка кажутся беззащитно крошечными. Рядом с теплиной, как большая нахохлившая птица, на корточках сидит Савауш, задумчиво вороша угли толстой, суковатой палкой.
- Очнулась, наконец, а я то полагал придётся до утра караулить. Выглядишь, хм, вполне сносно, можно и на людях показаться, а то в замке тебя, верно, обыскались, - в свойственном ему резковато-бесцеремонном тоне, внимательно оглядев прежде, приветствовал меня мужчина.
Свет огня позолотил его невероятные глаза, заставив светиться, зрелище завораживающее и жутковатое. «Что называется, с какой нечестью поведёшься, та тебя и поразвлечёт», – ехидно замечаю себе, совершенно не обижаясь на сомнительный комплимент оборотня по поводу моего изрядно помятого внешнего вида. На деле сажусь рядом, заботливо пристроив поудобнее увечную конечность, и только потом, пожав плечами, отвечаю в том же духе:
- Может да, может, нет. У них там забот хватает, с кое-какими я успела близко познакомиться. Мниться мне, что ты также отлично знаешь одну, - язвительно выделив «близко» и «одну» и не дав оборотню опомниться, без перехода: - Скажи, Савауш, зачем я тебе понадобилась? У тебя есть отличный шпион, как-то не верится, что он не сообщил, где находится тело Зорушки.
- А так ты про старину Кохана? Ошибаешься, он мне не шпион, не слуга и даже не друг, поскольку считает - я причина её гибели. Кохан растил Зорушку с младенчества, выучил читать и писать по-чешски и даже по-старочешски. Сейчас немногие молоденькие пани это умеют, родной язык забыт ради немецкого. Он же забивал её голову рассказами о прошлом величие чехов, среди которых были и её предки. Уверен, что и обо мне - злокозненном Дивише Черныше, Зорушка впервые услышала именно от Кохана. Вот только одно дело, когда герой почётно мёртв и совсем другое, если очень даже живо интересуется его воспитанницей. Кохан меня ненавидит. Что ж, не могу его в этом винить.
- Так сильно ненавидит, что ворует для тебя вино? - не дала я сбить себя со следа.
Оборотень лукаво усмехнулся:
- Заметь, не всякое, а только то, что я сам некогда покупал. Так что это моё вино! К тому же, в этом вопросе у нас полное согласие: нынешний графчик нам не по вкусу.
- Вот теперь я слышу истинного оборотня – самоуверенного себялюбца. Чем же Збишек так тебе не угодил? Только лишь тем, что сватался к девушке, на которую ты сам имел виды?
- Этого вполне достаточно для того, чтобы его убить, - сказал он мрачно, ожесточённо хватив палкой по тлеющему полену этак, что она сломалась, а в воздух взвился целый рой жалящих искр.
А у меня мороз пошёл по коже: глаза оборотня мгновенно налились, засветились красным светом.
Оборотни подвержены резкой смене настроения, моментально впадают в ярость и, в таком состоянии себя не контролируя, могут убить всякого, кто попадётся им под тяжёлую горячую лапу. Так что, пребывая в здравом уме, специально злить оборотня не стоит. Вот разве что, зная эту их особинку, преследуешь определённую цель. Дервард проводил подобные рискованные эксперименты для того, чтобы точно убедиться, кто перед ним. Он говорил: даже у очень вспыльчивого человека есть некий предел – неспособность поднять руку на старого и малого, женщину, священника, либо кого-то стоящего намного выше по положению. Впрочем, Дервард, не считал большим грехом «ошибаться» и насаживать на шпагу негодяя, сверхъестественность коего заключалась лишь в его на редкость грязной душонке. Иногда он был большой забияка, мой Дервард…
Даже не пытаясь отодвинуть подальше от злого оборотня, прекрасно осознавая, что мне нечем себя защитить, а и было бы чем, я не справлюсь с таким силачом, каким является Савауш, продолжаю разговор, уповая на его непонятное ко мне расположение.
- И почему ты не убил Збишека Альдрингейн?
Нимало не размышляя, Савауш ответил сразу:
- Зорушка попросила.
Поразительно простой и чёткий ответ открыл мне глаза: Дивиш Черныш был рыцарь. Став оборотнем Саваушем, он им и остался, рыцарем до кончиков когтей. Да-да, бывают такие души высокого полёта, которые никакие превращения не в силах изменить!
Девушка попросила, любимая. Может, даже слово взяла, и он конечно обещал. Ещё бы не обещал, она могла попросить его о чём угодно, и он бы выполнил. Какие же муки он испытывал, зная, что любимая лежит мёртвая, а он даже не знает, кто с ней это сотворил. Впрочем, с этого места нужно поподробнее. Хватит мне блуждать в догадках.
- Я нашла Зорушку в её спальне, ты знаешь где, ведь, несомненно, это и твоя бывшая комната. Тело осмотрела. За исключением раны на сонной артерии, она невредима, и выглядит так, будто с полчаса как умерла, а вовсе не полгода назад, как меня все дружно уверяют, - отчеканила я, чувствуя себя матёрой садюгой, которая намеренно и с наслаждением копается в чужих ранах.
- Рана глубокая? Она мертва? – не глядя на меня, переспросил оборотень.
- Уверяю тебя, люди после таких ранений не выживают, проткнули чем-то тонким и острым. Почему ты спрашиваешь меня о том, в чём сам и убеждал?
- Да потому что вот уже полгода я не чувствую её среди живых и не вижу среди мёртвых! - выкрикнул он, и на этот раз я машинально чуток отодвинулась. Глаза его полыхали багровым, скулы обострились, а губы побледнели, но, несмотря на раздирающую его душу ярость, для оборотня он просто потрясающе владел собой. Но всё-таки запальчивость сыграла свою роль, Савауш проговорился.
- Ты видишь мёртвых?
Он, косо взглянув в мою сторону, ответил односложно:
- Да.
Мы надолго замолчали. Ох, как плохо. Нет ничего хорошего в том, что видишь мёртвых. Значит, стоишь между мирами, балансируешь на грани, один толчок, неловкое движение, и тебя нет. А ему и так сложно в силу двойственности его натуры держать постоянный баланс между человеком и нежитью. Или нет, не сложно, врождённая способность, такая же, как у меня к левитации. Что для него естественно?
Умей выделять главное, учил меня Дервард. И он же учил: «вид - оборотень, есть зверь неистовый, хитрый и жадный до убийства». И где тут зверь? Вот он сидит рядом: рыцарь в перьях. В перьях, как в латах, без меча, но с гербом. Но как он стал оборотнем?
Если отбросить суеверия бытующие, скажем, у меня на родине о том, что оборотнем станет тот, кто родился в канун Рождества или кому не посчастливилось в ночь на пятницу заснуть на ступеньках собственного дома (последнее утверждение выдумано исключительно для непутёвых сыновей и мужей, имевших привычку перебрать вина - чтобы близкие хотя бы по пятницам, могли лицезреть их трезвыми). А вот знак числа - седьмой сын седьмого сына обречён стать оборотнем, так же как шестая дочь шестой дочери непременно становиться ведьмой, как ни странно иногда и в самом деле оказывался правдой. И всё же, сколько не перебирай приметы, а в любой деревушке всенепременно назовут наивернейшие местные способы, бесспорными являются только три. Магия или проклятие, укус другого оборотня, третий способ – оборот по наследству, естественно происходит от второго, а вот заколдованного и проклятого излечить сложно, но можно. На родовом гербе Чернышей - филин. Когда чего-то стыдишься, будешь ли объявлять об этом на своём гербе? Выходит, что у Дивиша Черныша, наследника необычных оборотней, родовой талант был в крови. И не сразу обнаружился, а только когда возникла подходящая, аномальная ситуация. Так бывает. Но тогда...
- Отчего ты не можешь попасть в свой собственный замок, – закончила я вслух свою мысль, - прекрасно зная все тайные ходы, выходы, а даже если и нет ни одного наружу, что тебе высота башенных стен?
- Не в высоте стен дело, а в заклятье, когда-то наложенном моими предками против таких, как я.
- Зачем?
- Некогда один из Чернышей с намерением помочь своему роду против его врагов по собственной воле стал оборотнем. У нас тут леса, а не степи, оборотень-филин, способный слышать и видеть всё, что угрожает в ночи, был очень полезен. Но для самого оборотня дар обернулся проклятием. Ведь птицы существа весьма странные и мыслят совсем не так как люди. Всё равно, что постоянно находиться в одной палате с сумасшедшим и в какой- то момент обнаружить, что этот помешанный ты сам! Так и случилось. Однажды один из оборотней не выдержал: в припадке безумия напал и покалечил собственного ребёнка. После того и решено: если в ком-то из Чернышей пробуждался дар, что к счастью бывало крайне редко, он должен покинуть замок и свою семью. Филин должен защищать, а не мешать тем, кто внутри.
- И всё-таки ты помешал.
- Так случилось. И потом, у филина одна пара на всю жизнь.
- Я слышала подобное о лебедях.
- Про лебедей сказки, они красивые, но те же утки.
В самом деле, странный род - наложением заклятья против собственной крови загнавший себя в ловушку. Оборотни одиноки, и в то же время стремятся найти и создать себе подобных. Про детей и разговора нет, каким бы ты не был чудовищем, а спасение собственного потомства закон бесспорный. Но, свойственные оборотной природе привычки само собой влияют на характер и поведение. Волк будет вести себя как волк, беспощадно выследит и убьёт на своей территории. А филин останется филином, нелюдимо поселится в глуши, будет вести себя как дикарь, не церемонясь, не стремясь понравиться. Поистине кто поймёт этих пернатых оборотней? Как только мне казалось, я что-то начинала понимать в характере и судьбе Савауша, как он преподносил мне всё новые загадки, не договаривая и не раскрываясь до конца. Трудно поймать птицу. А если и поймаешь, разве есть уверенность, что она приживётся в приготовленной клетке и не умрёт от тоски?
Савауш прервал течение моих мыслей следующими высказываниями:
- Послушай, Элишка, вероятно, мне не стоило посылать тебя в замок. Но я понадеялся на твою живучесть, к тому же у меня не было выбора, все мои попытки хоть что-то узнать были впустую.
Он опять удивил меня, впервые его слова звучали как неуклюжее извинение. И я не стала мстительно припоминать, каким образом он это выяснял.
- Что ты вообще знаешь об обстоятельствах приведших Зорушку к подобному состоянию?
- Она надолго уезжала в Прагу. Когда вернулась… в тот же вечер… объявили, что упала с лошади. В самом деле, в конюшне есть норовистый жеребец. Но я не верю, Зорушка отлично держалась в седле.
- Правильно, что не веришь, при таком падении голову расшибёшь ни на шутку, а там ни ссадин, ни синяков, другое… я рассказывала уже. По моим сведениям, девушка не любила столичной суеты, почему она уехала?
- Мы сильно поссорились, - нехотя признался оборотень.
- Могу я узнать, из-за чего вы поссорились? – не отступала я.
Савауш молчал, казалось, он не хочет отвечать, но потом всё же заговорил:
- Никому я не рассказывал так много о себе. Должно быть, есть причина тому, что в роли моего исповедника выступает ведьма.
- Вот с этим не ко мне, отпускать твои грехи уж точно не буду! И попрошу избавить меня от кровавых подробностей, - невольно передёрнувшись, попросила я.
Он, будто не слыша, с трудом подбирая слова, делая долгие паузы, рассказывал:
- В том то и дело, что я не знаю, были ли они и какие. Очень долго я жил только как хищная птица. Если и убивал кого-то, растерзав и насытившись, филин улетал, мало помышляя о содеянном. Вернуться в человеческое состояние было непросто ещё и потому, что та моя жизнь от рождения и до смерти была слишком короткой, чтобы её помнить. Участь моя так и остаться птицей. Но филин всегда возвращается в родное гнездо. Я улетал, возвращаясь, находил замок прежним и в то же время другим, со следами переделок украшавших, а чаще уродующих его. Это смутно беспокоило меня, заставляло разум напрягаться в поисках воспоминаний. Человечьим чувствам тесно в теле птицы. Ещё не вспомнив себя, но уже как человек вдали от дома я вёл другую жизнь. Жизнь далеко не праведную, чем не горжусь. Всё происходило постепенно. Память вернулась, я уже знал кто я, когда в одно из возвращений мне повстречалась девушка, так разительно напоминавшая дорогого мне человека - мою маму. Только внешне, как оказалось. Совершенно другой характер: упрямый, гордый, властный, непредсказуемый. Но такое невероятное очарование! Против которого я не смог устоять… Так всё и длилось… Какое-то время… Понимая, что со мной у неё нет будущего, я решил… Да, я хотел, чтобы мы расстались, и она нашла себе достойного человека, от которого родила бы нормальных детей.
- Так и сказал?
- Да. Она очень разозлилась, сказала, что так и сделает, а я слепой филин и болван.
- Насколько она уезжала?
- Её не было семь месяцев.
- Ты болван.
- Знаю. Не смог я уберечь свою Вечернюю звезду.
Теперь я косо глянула на него. В некоторых вопросах все мужчины одинаково тупы, неважно, есть ли у них наточенные шпаги, острые когти или даже крылья за спиной. Сказать, или пусть сюрприз будет? А вдруг там и радоваться то нечему, он и так на пределе. Нужно его отвлечь, вернуть к первоочередным задачам: например, к поискам убийцы, и хорошо бы выловить гадкую тварь. Кстати, к вопросу о твари:
- Пока ты тут прохлаждаешься в тенёчке, в замке, под защитой заклятья твоих примерных предков, завелась одна занятная зверушка. Не далее как вчера это чучело хотело меня прикончить.
- Кохан говорил, но никому ещё не удалось разглядеть чудовище поближе. Как оно выглядит?
- Как дурно воспитанная ворона ненормальных размеров. Несколько неуверенная в себе, раз не могла определиться, кем её надлежит быть – птицей или змеёй.
- Любопытно.
- И это всё, что ты можешь сказать?
- А чего ты ожидала? Я не знаю, кто это. Вернее, не могу никого обвинять, поскольку нет у меня уверенности, что это может быть… - оборотень резко оборвал себя.
- Ты боишься! Ну, конечно же, как я не поняла. Боишься, что Зорушка стала упырицей и теперь нападает на детей!
- Вештицей.
- Что?
- Не упырицей. Вештицей. Демоном, заключённым в женское тело. В грозу принимающим облик чёрной птицы, волка, кошки, и умеющим вынимать сердца у мужчин. Я не верю, не уверен, что это она.
А вот вам и наглядные минусы в рыцарском воспитание. Прежде чем проткнуть осиновым колом сердце возлюбленной, рыцарь должен быть абсолютно убеждён в том, что это необходимо. Тут то и подворачивается ведьма, на которую можно возложить этакую деликатно - опасную миссию (для этого он её спасал, надеясь вернуть долг сторицей). Ведьма оказывается честной – не удрала, слово дала, в замок поехала (само собой разумеется, рыцарь не может иметь дело с нечестной дамой). Хотя, если дама – ведьма, то конечно, она как бы, не такая уж и дама. Рыцарский кодекс не дозволяет обманывать дам, но приветствует сие с ведьмами. И тем более лукавый оборотень не обязан всё рассказывать продувной ведьме. О, как всё запутано!
Казалось, я топчусь на одном месте. И всё же, только располагая фактами, увидишь логику. Как ни крути, а супом то меня отравили по собственному головотяпству, и, значит, своё спасение я ещё не отработала. Потом ещё я знала верное средство, но для этого объект должен был находиться вблизи.
- Мне нужно вернуться в замок, - сказала я сухо, не удержавшись, всё же ворчливо добавила: - Если бы пан филин сразу просветил о вештице, наверняка бы…
- Ты уже пронзила сердце Зорушки, - спокойно завершил оборотень.
После чего принялся тушить костёр, который к тому времени разгорелся жарче, резко обозначив тени. Деревья, камни, вещи, предметы, животные, люди, оборотни, ведьмы: у всего есть тень. У всего, что существует. Как верный пёс моя тень сторожила свою хозяйку.
А вот у духов тени нет. Тот, кто не существует, тень отбрасывать не может. Пусть. Мне было уже всё равно, Савауш был со мной честен, насколько это вообще возможно для такого чудного существа. И не он здесь главное чудовище. Настоящее всё ещё находилось в замке, я не могла не оправдать ожидания.
Остаток ночи мы потратили на то, чтобы добраться до замка. Нога ещё не зажила и левитировать я не могла. Пришлось ковылять потихоньку, под ручку с оборотнем. Проводив до ворот и нашарив под камушком ржавый ключ, Савауш оставил меня.
Я рассчитывала тихонько прошмыгнуть (про хромать) в свои покои, умыться, расчесаться и переменить одежду. Неплохо б и перекусить, последнее, что я ела-пила, козье молоко у Нобы - в пору согласиться и на отравленную плюшку со стрихнином. Но чуть только я пересекла холл и приблизилась к лестнице, как пухлый каменный амур, украшавший перила сверху, свалился мне на голову.