Название: "Выше и выше"
Авторы: Бьярти Дагур
Переводчик/редактор Светлана Денисевич
Страничка автора
Разрешение: Получено
Краткое содержание: Что происходит после того, как выключают свет?
Предупреждение: вампиры
Размещение: не копировать на другие ресурсы без разрешения автора
1-е место в номинации "Крупная проза" на конкурсе "Трансильвания -2012"
*Повесть является продолжением трилогии, однако сюжетно с ней не связана. В ближайшем будущем станет романом.




За окнами шёл снег. Крупный, сказочный. Неправдоподобно медленно – и оттого убедительно – падающий на землю.
«Рай?» - Йоуханн вытянул трость, и скептический смешок рассыпался над головами всех, кто внимал его словам. «О чём ты говоришь? Есть у нас только эта жизнь, только здесь и сейчас». «Между небесами и адом идёт битва за душу», - укоризненно продолжила Ева, поёрзав в кресле. Впрочем, она не надеялась переубедить старого рационалиста, просто с наивностью ребёнка, шокированного кощунственным заявлением взрослого, озвучила непреложный для неё факт. Дескать, стыдись, всякий это знает.
Размышления вслух, которым предавался Йоуханн, уже отложивший в сторону видавшую виды Библию, отдавали азартом заядлого спорщика и матёрого рационалиста, поисками философских смыслов тут и не пахло. Ева с сожалением покачала головой. Подумала. Переставила фигуры на шахматной доске. «Шах и мат», - констатировала она. - Как тебе это удаётся? – Практика».
Бодрая песенка ворвалась в страстный монолог, смыла пошленькой мелодией враз и цитаты из Писания, и переложенный поэтом на пафосный лад спор об Иове. А то, она ж современная, слушайте своих пророков. Слушайте, слушайтесь, исполняйте! Поворот направо, поворот налево, раз-два-три… раз-два-три… Кому нужны ваши выспренние речи? Вот и разбрелись все по своим углам, оставив одинокого старика в горячке прерванного монолога.
Как многим хочется на Рождество свести счёты с жизнью? В сочельник каждый, почитай, оббегает знакомых с подарками. Эти подарки запеленаты в непроницаемую для взглядов бумагу – специально для того, чтобы дразнить, разжигать, а потом – обманывать ожидания. Вот только в этих стенах ожидание уже давно умерло. Чего ждать? Разве что… «Не могу я этого принять, Йоуханн!» Какой голос у неё улещивающий, ласковый, таким впору утешать ребёнка, а уж ребёнка бы он ей заделал – каких-нибудь лет двадцать… нет, лучше тридцать назад. Сейчас же он для неё сам ребёнок, бедолага, впавший в детство, наполовину уже беспомощный, неопрятный да блажной. А может, хоть чуть-чуть?.. Вон как она ластилась, поправляя ему плед, как ямочки играли на щеках, когда уговаривала его пойти на ужин. Неужто плутовка бессовестно пустила в ход девичьи чары только затем, чтоб он, глупец, разомлел и поплёлся, куда скажут, ягнёночком? Он послушается, он что угодно сотворит за одну только улыбку. Кулон на цепочке жалобно качнулся – вправо, влево. «Я не могу это принять…» - и всё, и весь сказ. Как же так? Ведь кулон не простой, внутри у него – сердце Йоуханна в собственном соку. Хотите, нашинкую его помельче, милая Грета? Отвергнутый дар пристыжено чертит вензеля, как маятник часов, пробивших последний час. Последовать его примеру, чтоб тело выписало ту же дугу, да и не возиться больше с этим дерьмом, которое называется старость! Пусть падает снег, милосердный и безмолвный.
…Раз! Согбенная фигура в кресле начала расправляться, менять очертания – и вот уже убогий пиджак на полу, так что видно кровавое пятно на белой майке. Всклокоченные волосы да этот прожигающий безумный взгляд кого угодно доведут до инфаркта. Два! Затрещала шахматная доска, пробитая головой вылетевшего из самой преисподней духа. Нечистые ползли по стенам, цепляясь за сетку, повалились сверху, словно выброшенные катапультой из низших небесных сфер. Как прорвало!.. В их извивах поровну от тараканов и от гадов, законы земного притяжения не для них писаны. С окна – на потолок, с потолка – в геенну. Они скалились, свисали вниз головой летучими мышами, игнорировали начисто неверие и глумились надо всем – его рационализмом, тускнеющей действительностью, собственной природой. Слабосильные приспешники, водящие хоровод вокруг правящего балом. Уж не от несварения ли желудка такие видения?
А я не верю, не верю, не верю! Раньше незачем было, теперь некогда. Ну и что с того, что оборвалась ёлочная гирлянда? Мало ли что пригрезится? «Не веришь – проверь, что тебе терять?» - зашептал в голове голосок, а ему вторит командно-капризное шипение ухмыляющегося искусителя, шарахнувшегося от креста: «Выброси эту глупую вещицу». Улыбается улыбкой послушного клерка мнимо скромный Асмодей. Волной – похоть, лживость, глумливость. Всё гуще и гуще в воздухе. Барабанный бой протеста в грудной клетке. К порезанному запястью - лист бумаги. Глаза Лилит при виде крови вспыхнули безумием. Жадно облизала лезвие ножа, которым только что полоснули по живой плоти. В её-то собственное тело лезвие входило, не оставляя следов и не выдавливая ни единой капли, к огромному разочарованию Лилит; можете не сомневаться, она тыкала себя ножом с детским упрямством, авось сработает.
«Прими мою душу в свои объятия, Господи, Отец небесный! Я сделаю всё, что захочешь, только дай мне шанс, дай мне ещё один шанс!» Кажущийся ещё более постаревшим после этих двух часов Йоуханн обессилено обнял свою клюку, сполз по ней, вонзил её в пол так истово, как будто она одна способна удержать его от падения на дно отчаяния. В ушах ещё звучит его горячечное: «Это – я! Это тот, кто я есть!» Душу напополам. Что может быть естественнее желания задержаться на полях молодости, удержать миг поцелуя, который снова и снова возвращается к тебе в разных ракурсах и разных обличьях?
Белое Рождество… Снежное Рождество… Подарок? Товар? Жизнь проходит быстро, как пара актов пьесы, как единая вспышка, она сконцентрирована в прикосновении губ. Вот, только что – новизна собственной силы, радость молодого тела, … а освоиться в нём легко… Шок, привыкание, восторг, соблазнение, танец в кружеве снежинок. Как красив ты, молодой Йоуханн!
«Она же не знает, что я – это я….» В ответ алые пальчики Лилит, возлежащей на крышке пианино, исторгают из клавиш несколько дребезжащих нот. Ввысь, по сетке, вниз, по жизни. «Иди к ней! Иди к ней!» Эхом желанию, рвущемуся изнутри.
«Скажи мне, веришь ли ты в Бога?..» Оторванные от земли, они парят в междумирье, где неясно, что это: сон, разыгравшееся воображение, каприз старческого маразма, фантасмагорическая реальность. Танец двоих, освобождённых от власти земного притяжения, под нежные напевы…
Притихли за кадром сценаристы рождественской сказки; полуобнажённые тела извиваются во всей их неприкрашенности. Босховский бестиарий, балаган немощной плоти, бледные ягодицы, оплывшие колени, рыхлые животы. Лилит верещала о размолвке с Адамом, подергиваясь сломанной куклой. «Троих ангелов посылали за мной, чтобы вернуть меня…» Почему это Бог посылает за всеми? К чему эти хлопоты? Ан нет, и бессловесной твари, у которой нет различения добра и зла, Он обещал искупление, и к ней взывает. По стенам, по потолку, под полом – везде это отродье, хромоногое, извивающееся, кривляющееся, сулящее елейным голосом любые блага. Не это страшно… С этим-то он ещё может ужиться. Страшнее всего – если обнаружиться, что это лишь сон, последняя вспышка сознания перед тем, как душа съедет из тела, обмотанного заменившей висельную веревку гирляндой.
Ах, Рождество, каким горьким разочарованием умеешь оборачиваться, как фигурно вырезаешь ножом по сердцу! Ты праздник обмана. Помните, старые открытки, на которых златокудрые ангелы дудят в трубы? За окнами – прохожие, несущие подарки сильным и крепким. «Вы уж проследите, чтоб он не ел за раз не больше одного кусочка шоколада»… Хорошо ожидать наступления нового года, да только как быть тем, у кого исчерпан лимит надежд, кто уже дождался Рождества и нового года (да не раз, а десятки) – и обнаружил, что ждал впустую? Не надо было торопить время; стоило шарахаться от каждой новой временной границы, как от огня, притормаживать, где возможно, ногтями вцепляться в каждый миг, мотать яростно головою в ответ на посулы будущих благ, поджидающих якобы там, за означенной датой, за листком календаря… Говорят, там, за порогом, ждёт нас распахнувший объятья, приготовивший последний подарок. Кто проверит? Туда ли мы бежим? Мы ведь все бежим, не правда ли?..
Вот и стоит он, растратчик своих годов, разменявший их на надежды и предвкушения. Разорённый дуралей! Свидетельство его банкротства – седые волосы, стариковский полосатый халат, неповоротливое дряхлое тело, с трудом сгибающиеся суставы и неопрятная щетина на подбородке. Только сердце-то осталось прежним; слышишь? Оно всё так же бьется в груди. По старинке просит о взаимности, ох, безумие какое, что ж ты не в ладу с разумом, кто услышит тебя из глубин темницы, в которую ты заточён?.. Просит обменять подарок на надежду… Полнится растерянностью: ужели это всё? Нет уж, пусть будет вихрь соблазнов – и пусть окажется этот вихрь не дрёмой прикорнувшего в холле дома престарелых чудака, не причудливой галлюцинацией, а невероятной правдой. Вот и вылезла она из нас, жажда чуда, правда? Обман этого ожидания чреват разочарованием.
Так близко было блаженство, когда пришла пора платить по счетам… Знакомьтесь: ад. Это - если в тот самый миг, когда почти ухватил удачу, обрушиваешься в пропасть, вырытую у порога счастья. Это – когда тебе напоминают: «Ничто не длится вечно. Вы, люди, хотите, чтобы счастливые моменты длились бесконечно, но всё приходит к своему концу»
На лбу разгорячённого Торстейнна выступила испарина. Верим мы, все верим, когда падаем.
И снова Грета целует Йоуханна, снова уходит, раскрыв зонт, который напоминает шлейф невинности. Он укрывает её, как облачный столп благодати, оберегающий от вражьего искуса. В блаженном незнании она проходит между невидимой ей нечисти, улыбается и лепечет о снежном Рождестве. С ней и не случалось этого водоворота. Только разбитый крушением ещё одной жизни (её можно прожить за секунды, не сомневайтесь!) старик, снова проигравшийся в пух, остаётся с единственным своим достоянием – привкусом беглого поцелуя на губах. Его хочется сохранить как залог шанса на ещё одно чудо. А вдруг кто-то снова предложит прожить жизнь заново?..
Шах и мат. Всегда нас обыгрывают.
«Ещё один шанс, Господи! Дай мне ещё один шанс!»
Кто вручит нам долгожданный подарок – или продаст ходовой товар? Эй, это такси мчится слишком быстро! Ненавистная скорость! В час, когда пора будет прощаться с миром, отдавать другим бывшее твоим так долго право любить, желать, добиваться, - в этот час кому не захочется эликсира молодости? Договора с дьяволом? Да чего угодно, чёрт вас побери, лишь бы снова, ещё раз, с того же места повторить! Остановите мгновение, в котором я молод и люблю, оплавьте его в янтарь и обрамите в золото, что старше самого мира. Добавьте во время загуститель и заморозьте его в этой вашей криогенной камере. Как иначе я буду счастлив?
… А в первые пару минут – снег падал за окнами под нежную музыку. Ах, лучше бы не желать, чтоб мгновение длилось вечно…


Сигрид приветливо улыбнулась покупателю – смуглому парню с болтающимся на шее фотоаппаратом – и поинтересовалась, чем ему помочь. В руках он уже держал стопку книг и дисков, но выражение его лица подсказывало: это не всё.
Так и есть.
- А у вас есть книга наподобие вон той? – подойдя неловко, боком, к полке, на которой стояла литература по искусству, он вопросительно покосился на Сигрид, покрепче прижал к груди свою добычу, ткнул пальцем в альбом Кьярвала. – Мне бы не такую…эээ… массивную.
Мда, не самый удачный формат для путешественников.
- Я посмотрю, - заверила она его.
Конечно, у них было несколько монографий, посвящённых Кьярвалу, но ничего, что могло бы сравнится с монстром на верхней полке. Кстати, надо сказать начальству, что это опасно: не дай Бог, книга упадёт кому-нибудь на голову, а это добрые полтора-два килограмма. Легко представить себе заголовки газет: «Живописец убил туриста за интерес к его творчеству».
- Хотите вот эту?
Парень внимательно пролистал книжку раза в два тоньше выбранной.
- В ней иллюстрации не цветные, - проговорил наконец он.
Нет так нет. Действительно, кому интересно смотреть на чёрно-белого Кьярвала. В это издание вошли в основном графические работы, а графика у туристов, даже любителей искусства, вообще не в почёте. А зря, между прочим, графика – скелет изобразительного искусства.
- Вот ещё одна. И я могу подобрать для вас открытки с репродукциями его картин.
Ей стало стыдно перед клиентом за то, что она не может порадовать его чем-то стоящим.
- У нас был ещё один альбом, вам бы подошёл, но, увы, его разобрали, - она виновато развела руками. – Я сейчас посмотрю в кладовке, может быть, остался хоть один экземпляр.
Полки под стеллажами забиты Стигом Ларссоном, да Хёгом. Еще фотоальбомами на всех языках. Издание, посвящённое гордости национальной живописи, действительно разошлось вчистую. Каждый раз, когда ей приходилось разочаровывать покупателей, Сигрид и сама огорчалась. Магазин на главной улице - лицо города. В таком магазине должно быть всё, отказ бросает тень на репутацию столицы, говорила она себе, но в глубине души знала: её расстраивает, когда человек уходит из её царства с пустыми руками, не получив того, о чем мечтал.
- Мне очень жаль, - искренне произнесла Сигрид, вернувшись к кассе. – Вот несколько открыток, репродукции наиболее известных его картин, если хотите.
- Спасибо, хочу. Я бы и этот взял, - парень мотнул головой в сторону альбома и его голос зазвучал совсем доверительно. - Только он не поместится в чемодан, а я уже столько сувениров накупил.
Наверняка. Все везут сувениры – объёмистые свитера, шапки, футболки с надписью «Я был у Эйяфьятлайокудля» и «Исландия – самое крутое место на земле», баночки с пеплом, баночки с воздухом, куски лавы.
- Вы изучаете искусство?
Сигрид и в самом деле было любопытно, с чего туриста могут заинтересовать местные художники. Обычно это свойственно студентам, изучающим живопись.
- Нет. Я был в его музее. Ох, это нечто! Три часа там провёл. Мне очень понравилось.
Хм, а приятно слушать такое от иностранцев.
- Да, он номер один, - с гордостью подтвердила Сигрид.
Как и следовало ожидать, платить он вызвался в евро. И, как и большинство приезжих, так и не наловчился пересчитывать их в кроны, так что вывалил на прилавок несколько бумажек и вопросительно воззрился на Сигрид – хватит их или нет?
Она методично пересчитала деньги, выдала сдачу. Принялась выписывать чек для такс-фри. Диски – довольно стандартный выбор. Йоунси, последний альбом, сборник наиболее известных песен в исполнении популярных певцов.
- Послушайте, а можно мне… Я ещё вот это хочу, - парень с энтузиазмом ткнул пальцев в полку за её спиной. Сигрид обернулась. Испанско-исландский разговорник.
Примерно так она и думала. У парня жгуче-чёрные волосы, тёмные живые глаза, подвижный, непоседливый, смуглый - таким и рисуешь себе типичного испанца. Сразу выделяется из толпы. По произношению и заминками, с какими он подбирает английские слова, ясно, что не из англоязычной страны. Интересно, из какого он города?
- Барселона, - откликнулся турист, и Сигрид с изрядной долей смущения осознала, что задала этот вопрос вслух.
Одна её подруга познакомилась по интернету с парнем из Штатов. Вышла замуж, поступила в академию танца. Пару лет назад приезжала к родственникам, привезла диск с показательными выступлениями их танцевального класса. Один номер Сигрид запомнился – тот, что под песню Меркьюри с торжественно взлетающей строчкой: «Барселона! Барселона!»
На разговорник евро у него уже не нашлось. Он наскреб по карманам кроны.
- Я улетаю через два дня. Но, может, к следующему разу подучу несколько фраз.
Словоохотливый парень. Она поправила круглые очки на своём не менее круглом лице. Пока она выбивала чек и оформляла такс-фри, турист фланировал вдоль полок, словно не насытившийся постоялец отеля вдоль шведского стола.
Сигрид принялась пересчитывать стоимость покупки, и её бросило в жар. Так и есть, она запуталась, попробуй не запутайся, такс-фри оформила неправильно и даже не очень помнит, верно ли сдала сдачу! Как назло, парень бросил обход полок и подлетел к ней, улыбающийся, вдохновлённый. Сигрид храбро улыбнулась, пытаясь сделать вид, что всё в порядке, но чувствовала, что у неё порозовели щеки.
Пришлось сознаться.
- Это моя вина, - запротестовал он. – Мне надо было сразу расплачиваться кредиткой… Ничего страшного! Давайте я карточкой заплачу
Она принялась выгребать из кассы евро. Потом кроны. Потом переоформлять покупку. Теперь уже картой… Время шло, она нервничала, но турист блаженно улыбался, глазел по сторонам и время от времени повторял извинения.
Спустя полчаса с начала их общения испанец наконец покинул магазин, помахивая пакетом с покупками, и Сигрид перевела было дух...
- А где у нас книги по разным диетам?
Хельги, обаятельный бездельник, вертел в руках авторучку и улыбался.
И давно он за ней наблюдает? Сигрид ужаснулась при мысли, что бестолковый стажер мог увидеть эпопею с перерасчётом. Она должна была вводить его в курс дела - натаскать до того момента, как её напарница уйдёт в декретный отпуск. У Хельги появился шанс заполучить хорошую работу. Любой нормальный человек отнёсся бы к этому шансу серьёзно. Любой, а вот насчёт Хельги она не уверена. Предыдущее место – в книжном киоске галереи современного искусства - он благополучно бросил.
В глазах старательной второкурсницы Сигрид тридцатидвухлетний Хельги с его степенью по литературоведению и десятком странных эпизодических работ за плечами был безалаберным лентяем.
- Вот тот стеллаж. Особо популярны те книги, что на средней полке. Кстати, обрати внимание: рядом стол с уценёнными изданиями из тех же серий.
- Да-да, я запомню, - беззаботно махнул рукой он.
Наверняка забудет.
Он заложил авторучку за ухо и взял лежавшую возле кассы книгу; кто-то из покупателей отказался от неё в последний момент. Сигрид уже привыкла к его манере выхватывать вдруг наудачу книжку с полки или из распродажной корзины, пробегать быстро по обрезу пальцами, раскрывать наугад.
- О, эту я бы почитал. Ты веришь в призраков, Сигрид?
- Будь добр, отнеси её на место.
- «Некий человек отправился на соседний хутор через пустошь. Дело было зимой, и начался буран. Когда он прошёл уже половину пути, ветер усилился, и он остановился в убежище, чтобы переждать непогоду...» - зачёл отрывок вслух Хельги. Пробежал глазами ещё несколько строк и продолжил: – «В полночь он услышал, что в хижине кто-то есть…» История обещает быть жуткой. Что чувствуешь, становясь драугом, а? Ты никогда не задавалась таким вопросом? Несправедливо, а? Приходишь на свою койку, а тебя посылают…
- Меня больше волнуют те, кто остаются.
- Нет, правда, Сигрид: вот, помер ты – и ведь обидно, должно быть? Ни туда, ни сюда не пускают. Ходишь с синей мордой по пустошам, на день лезешь в могилу. Легко слететь с катушек.
- Им всё равно. Купи её и читай дома на здоровье. Я же попросила тебя поставить её на полку.
- А... хотя нет, я помню. Сейчас найду. Не беспокойся. Точно найду.
Она посмотрела ему вслед. Точно не найдёт. Затолкает несчастную книжку между изданиями по домоводству и компьютерными самоучителями, где она и простоит до тех пор, пока Сигрид не обнаружит заблудившуюся бедняжку. Проще отнести самой. И на работе этой Хельги долго не задержится, как пить дать. Но тут к кассе подошли двое подростков, и Сигрид отбросила мысли о бестолковом стажере.


«Ещё один шанс, Господи!» - простонал Йоуханн, и свет потух. Зал взорвался аплодисментами.
Гвюдрун, закрученная водоворотом оживлённо обсуждающих спектакль зрителей, выплыла на улицу. Парочка, идущая впереди неё, спорила о костюмах и декорациях. Ей же из всего спектакля ей больше всего запомнились первые пара минут – снег, падающий за окном под нежную музыку. Только доставая из кармана пиджака ключи от машины, она нащупала телефон, и в памяти всплыл недавний разговор.
Звонок застал её возле Кринглана. За время, что они разговаривали, она успела заглянуть в зоомагазин напротив, рассмотреть там каждую корягу, предназначенную рептилиям в террариум, купить игрушку для кошки. В Кринглане зашла в три магазина, деловито роясь в распродажных вещах и прижимая мобильник к уху плечом. Купила (без примерки, примерка во время телефонного разговора - это уж слишком) неброскую водолазку. Хлинур опять скажет, что она выбрала вещь абсолютно асексуальную, но дело-то не в шмотках, а в фигуре – тощая, плоская, широкоплечая. Если бы не рост, можно принять за подростка. А так её считают баскетболисткой или пловчихой. Когда она в последний раз надевала платье, все, кто встречался на её пути, ну весь город, старались спрятать улыбку, говорящую: «Для таких вещей неплохо бы иметь грудь и бедра». Гвюдрун купила увеличивающий бюстгальтер, который, согласно рекламе и уверениям продавщицы, должен был сотворить чудо и подарить ей «соблазнительный силуэт», но так ни разу его и не надела. Чудилась ей в этом какая-то мелочная уловка, обман. Можно было бы его вовсе выкинуть, но то-то мусорщики повеселятся, выудив из баков новехонький бюстгальтер с несрезанной этикеткой. Так он и валяется в глубине комода, заботливо прикрытый горкой менее нечестного белья.
«Хорошо, я приеду». Кто заставил её произнести эти слова? Ведь она могла соврать, что у неё по горло дел, и было бы это не так далеко от истины. Она могла сказать, что идёт в театр завтра. Она ведь купила билет. Какая разница, произошло это сегодня или произойдёт завтра? Да и если бы она отделалась туманным: «На эти выходные у меня есть планы», не вдаваясь в подробности, это никого не удивило бы. Она взрослая женщина, а значит, вольна проводить свободное время так, как ей хочется. Повалялась бы на диване с журналом, приготовила бы затейливый обед – слабость, которая почему-то казалась Хлинуру ужасно забавной и несовременной, хотя он однажды заскакивал к ней на ужин и только что тарелки не вылизал, знает ведь, что она по-настоящему вкусно готовит. Коллеги почему-то считают, что она должна питаться полуфабрикатами, презирать домашнюю работу и мелодрамы. Вот и зря: на прошлый день рождения она подарила себе набор очень дорогих и качественных кастрюль. Более того: она с истинным наслаждением оттирала кафель в ванной, умудряясь свести самое мелкое пятнышко, доводила до прозрачности бокалы и отутюживала оборочки на занавесках так неторопливо, будто медитировала.
Закончив разговор, Гвюдрун отправилась заесть собственную капитуляцию сладким. До начала спектакля ещё оставалось время, так что она вернулась на второй этаж, взяла кофе и кусок торта, вытянула ноги. Кофе показался ей несладким. Как всегда. Почему в кафе сахар кажется другим? Дома она кладёт его в таком количестве, что если при этом присутствуют гости, то они морщатся. Ну и пусть, а ей нужно больше глюкозы.
На душе остался осадок. От него сразу пропал вкус и к торту, и к шопингу. Она ковыряла бисквит ложкой, дробя на крошки. Встряхнула память, как залежалую кофту, отыскивая причину досады. Что из этого длинного разговора отравило – капля, так сразу и не поймёшь, а вот ведь! – настроение. То, что планы на выходные полетели в тартарары? Упоминание Аусдис? Перспектива ночёвки в своей старой комнате? Низенький скошенный потолок, втиснутый в угол шкаф.
Кто-то скучает по родным местам, но не она. Каждый визит в родной город казался ей вымученной поездкой по включённым в обязательную туристическую программу достопримечательностям. Её насильно окунали в прошлое, которое для неё не окрашено в сентиментальные тона. Будто это и не её прошлое, а чужое. Неужто она должна испытывать тоску - или хотя бы вину за то, что тоски не чувствует? Нет, она не имеет ничего против прошлого, воспоминания у неё самые лучшие, да только она не привыкла цепляться за былое. Её всегда удивлял ажиотаж вокруг воспоминаний. Что было, то прошло, чего поднимать такой шум, к примеру, вокруг встреч одноклассников? Странные люди. Только возле театра, когда она подошла ко щиту с взъерошенными ветром афишами, к ней вернулось хорошее настроение. Когда свет в зале потух, оно и вовсе скакнуло вверх. Ну, подумаешь, поездка на денёк. Давно пора.


Джип остановился. Дорога была пуста. Чёрное полотно отбегало на сотню метров вперёд – и терялось в облаке, тяжело свесившемся с низкого неба. Рыжая, из-под недавно сошедшего снега трава; с обеих сторон, насколько хватает глаз, равнина. Царство горизонтали. Других машин не предвиделось. На многие мили окрест не предвиделось. Неоткуда их тут ждать. Только белая разделительная линия.
Некоторое время машина стояла у обочины. Затем передняя дверца отворилась. Водитель спрыгнул на землю. Захлопнул дверь. Постоял, вглядываясь во всё настойчивее льнущее к земле, распускающееся над головой веером облако. В клин уходящей в размытое никуда дороги. В стёртую ластиком линию горизонта.
Потом легко соскользнул с крупнозернистого дорожного покрытия в гравий и придорожную пыль. Он сделал шаг - и подошвы его ботинок примяли травяную кайму. Оставив дорогу за спиной, он пошёл прочь, не оглядываясь. Строго перпендикулярно шоссе, с той безмятежностью, что выдаёт намерение не возвращаться. Ветер рвал расстёгнутую толстовку. Спустя десять минут он превратился в маленькую фигурку вдали. Ещё спустя четверть часа всё окрест выглядело абсолютно безлюдным, ничто не намекало на чьё-то недавнее присутствие.
Только пустой джип.


Тишина и ветер. Как они могут быть совместимы? Ветер – это всегда нарушение тишины. Скорее уж – безмолвие и ветер. Два слова, которые описывали мир, за пределами которого всё было неважным и чужим. Два слова, которые уживаются вместе – если вы используете слова. Никакого противоречия не возникает, стоит только отойти от ненужных слов, заслоняющих шумом самое важное. А на вершинах всё становится неважным. Когда скользишь по снегу, безупречно чистому, нетронутому, мир видится таким, каков он есть. Синее и белое. Молчание и вечность. Время здесь замерзало, беспомощное, и горы, опрокинутые в свинцовую рябь океана, были тем же, чем была вечность, опрокинутая в сиюминутность.
Белое. Синее. Чёрное.
Их оттенки и сочетания. У каждого – своё послание.
Когда последние мазки заката цеплялись за нижнюю кромку неба, цвет снежного покрова уходил в сиреневый. То был знак-приглашение, знак-гостеприимство.
Глубокая снежная синь означала покой. Это значило, что можно раствориться в тишине, стать частью неподвижности, как становились частью целого ранее разобщённые тени, сплавляемые зимней ночью в единую черноту.
Серебристое свечение запорошенной прибрежной полосы, лёгкая инеевая накидка на скалах рядом с разбегом волн – уверение в мирных намерениях. Океан нынче не станет хватать тебя за щиколотку. Удар о берег – россыпь льда. Его крошка хрустит, пережёвываемая серо-голубой галькой. Переплетение водных потоков, молочно-белые кручёные жгуты пены на чёрном.
Прозрачная голубизна предостерегает. Голубой лед хрупок. Ему не стоит доверять безоглядно. Он может внезапно расщепиться на прозрачные клинки, которые опаснее остро заточенных ножей. Неосторожный шаг – и они вонзятся в тело. Проходить под таким молочно-голубым навесом следует почтительно, давая понять, что ты со льдом заодно, что ты не осквернишь безмолвие суетливыми поспешными движениями или пустыми возгласами. Лёд нельзя оскорблять. На лазурных гранях начертаны тонкими белыми прожилками вечные предписания. Не замечающий размётанных по голубой глади строчек, признаёт, что стоит по другую сторону.
Белое никогда не бывает однородным. У него миллионы оттенков и смыслов.
Белое без примесей. Без внутреннего свечения. Жёлтые шесты, размечающие пустоту и твердь, верх и низ. Вихри, смазывающие границы. Я буду ещё долго застилать землю, мне не до твоих дел, – хмуро говорит этот цвет.
Белое, вспыхивающее искрами, подмигивающее игриво лёгкому морозцу. Снег в хорошем настроении.
Белое, гаснущее в сини, дает знак, что можно передохнуть.
Снег не обмануть. Он собирает свою дань - следы, росписью лёгшие на ещё не перевёрнутый лист договора, - но он же и милостиво стирает их рукавом бури. Если захочет. Он или щадит или выдает твоё присутствие. Снег заключает в объятия корявые наросты лавы. Он подчёркивает черноту камней, делает выразительнее силуэты мощных скал. Он покрывает склоны - где одним слоем, где несколькими, припорашивает, оголяет, сглаживает, обнажает. Он вступает в перекличку с зелёными петлями, вьющимися по небу, с лиловыми зигзагами, пробегающими от одного его края до другого, заимствует у них игристые отсветы. У кромки сугробов смиряются острые гребни океана. Ледяная корка, расползшаяся по мёрзлой траве, вторит силуэтам переменчивых облаков. Крики сотен миллиардов снежных кристаллов сходятся в едином скрипе под ногой. Вытянись струной вдоль гибкого хребта поземки. Проскользи по зернистости первого наста, окрашенного сумерками. У снега тонкие черты – точёные гребни, плавные складки, соблазнительные впадины. Им можно любоваться целыми долинами пути, к нему можно почтительно прикасаться, стараясь не нарушить чистоту линий.
Снег подсказывает, ведёт ли стежка вверх или вниз. Он подтверждает тебе твой путь. Он прекрасен. Бесстрастный. Без изъяна. Он таков, когда впервые нежно дотрагивается до избитых ливнями склонов. Он остаётся таковым во время пурги, которая загоняет жителей в дома, плюет ледяной крошкой в лицо, выстужает одежду и норовит уложить себе в ноги, как победительница. Снег безупречен даже в своём отступлении: весной, когда склоны оголялются; его распущенные нити и узкие рукава ледников остаются на обнажившейся пожухшей траве, а потом и на свежей поросли напоминанием о том, что владелец этих склонов вернётся – залогом служит его наряд, оставленный здесь в ожидании лучших времен.
У снега миллион оттенков. Он умеет притворяться. Он своенравен и требователен. Он принимает в свои объятья, когда ветер сбивает с ног. Он прячет, когда благосклонен. Он может быть мягче гагачьего пуха. Отгораживается царапающей коркой, когда его прогневишь. Кто ещё умеет так ловить в силки? Его нужно слушаться. Нужно соглашаться со льдом. Сливаться с капризным рельефом гор. Внимать приказам ветра. Нужно подчиняться.
Все знают это. Водопады, бросающиеся с высоты c таким постоянством, что трудно разобрать, падает ли поток вниз или тянется вверх, замирают по неслышимому велению холода. Сбившиеся в кучку мохноногие лошади читают подсказки снега, бархатными губами расчищая прогалины в поисках смерзшейся травы. Даже крыши домов подражают уступам гор, притворяются их частью. Ведь горы – это само совершенство. Каждая следующая вершина – лучше и краше той, что уже достигнута.
Спускаясь вниз, он всегда чувствовал, что выходит за пределы территории покоя. В этот раз он чувствовал это особо остро.

Он увидел фигуру издали – замах руки, ожидание, круги по воде. В ручей летит камень. Всплеск.
Хутор стоял на отшибе, в лощине, и не обновлялся многие десятилетия. Краска со стен сошла почти полностью. Оконные рамы рассохлись. Листы рифлёного железа встопорщились. Его это не тревожило. Главное – здесь было тихо и безопасно. Много лет подряд их соседями были только гряда камни и овцы. Тихое соседство. Его оно устраивало. Далеко ото всех? Долгий путь через пустынный перевал до ближайшего посёлка? Покой того стоит, не слишком это большая за него плата. Что ещё надо?
Новый всплеск.
Его вопрос упал таким же тяжёлым камнем. От него тоже пошли круги. Стоит спустить слово с цепи, и оно запускает целую вереницу событий. Ему не хотелось её запускать. Слова должны оставаться на привязи, тогда лавина, что погребает под собой, не стронется, вещи останутся каждая на своём месте. Со словами никогда не знаешь, как обращаться, они слишком многое портят.
- Нет.
Глаза в глаза. Взгляд ловит старательно. Немного заискивающе.
Они вошли в дом.
Правда ли?..
Он знал, что всё может выйти из-под контроля, как это уже бывало. Не раз, и не два. Пусть даже сейчас всё кажется спокойным. Достаточно одной минуты, чтобы сложенная из камней пирамида обрушилась.
- Меня не было в дожди.
…а значит, могло произойти всё, что угодно.
- Нет.
И затем распевное, переходящее в журчащий речитатив: - Нет-нет-нет-нет…
Сколько ещё будет виться эта фраза, взлетающая по спирали и затухающая до шёпота – кто знает. Он разложил каждый звук на части. Упрямство. Толика страха, немного обиды. Неискоренимая привязанность, на которую обрекает любая родственная связь. Ничего такого, что походило бы на ложь. Ничего, что выдавало бы вину или желание схитрить. Может, и правда?..
Всё было спокойно. Всё устоялось. Никаких потрясений. Разве не поэтому он выбрал эти места? Уголок, куда нет хода опасностям и тревогам. Здесь никому до них нет дела. Конечно, он знал, что равновесие обманчиво. Помнил, как всё было в прошлый раз. Он всегда учился на своих ошибках. Если что-то заканчивалось неудачно, то он усваивал раз и навсегда: эта последовательность действий и эта совокупность обстоятельств грозят бедой.
Он бы мог налететь вихрем, смять, раздавить, получить признание. Но сейчас он чувствовал себя усталым. Сгорбился.
- Разве ты не слышишь, что говорят?
- Это их дело.
Да, это их не касается. Только…
Он обязан оберегать их. Эта мысль – и даже не мысль, а властное чувство, не подчиниться диктату которого невозможно, - стучит в мозгу, как заяц, барабанящий лапами по земле. Громче и громче. Лучше – послушаться. Надо снова пойти на уступку, как ему уже случалось делать прежде. Прилив так делает. Отступает, когда заканчивается его время. Уйти. Ускользнуть. Уберечь. И всё же стоит допустить мысль о вынужденном отступлении, как появляется тревога. Он нервничает. Почему они должны рушить привычный уклад из-за тревожных вестей? Разве это не их земля?
Он принимается ходить по комнате взад и вперёд. Опасливый взгляд в окно, затаившееся застенчиво за выцветшей занавеской. Взгляд на незапертую дверь. Пять шагов до стены. Пять шагов обратно.
- Тебе стоит поехать куда-нибудь.
Звук от включённого телевизора заставляет его отшатнуться. В резком шипении помех его ломкая фраза теряется. Редкая и обречённая на провал попытка проникнуть в тайны оживотворения этого шумного ящика, упорство, с которым она предпринимается вновь и вновь, сбивают его с толку. Какое-то время он смотрит на дрожащее, прыгающее и дробящееся на квадратики изображение, инстинктивно пятится от него, а потом чувствует, как в глазах появляется резь. Он отворачивается, но звук вползает в уши и корчится там зловредными уховёртками. Краем глаза он замечает, что не его одного скрежещущий звук заставил заткнуть уши руками.
Наступает тишина. Внутри телевизора что-то потрескивает. Эхо синтетических голосов бродит в голове. Наконец воцаряется тишина, заквашенная на недоумении и злости.
- Перестань его трогать, - без выражения говорит он.
- Всё не так, всё не так!
На пол летит пульт от телевизора, потом какая-то дребедень сметается с полок. Пульт разлетается на несколько частей.
- Ничего там нет.
Ему никак не понять этой повадки – радоваться ненастоящим шумам и искажённым картинкам. Хочешь посмотреть – выйди за порог.
Снова повисает молчание.
Пять шагов до стены. Пять шагов обратно. Быстрее. И ещё быстрее. В пальцах нервная дрожь. Он прячет ладони под мышки, чтобы они не трепетали вспугнутыми с туна куропатками.
- Поезжай, - повторяет он. Про себя отмечает, что вспышка улеглась неожиданно быстро. – Отправляйся в Сейдисфьордур, а оттуда…
- А ты?
Он предпринимает попытку представить, как отрывается от этих краев, пытается всколыхнуть в памяти, как это бывало. Даже мысль об этом - острее заточенного железа.
Он растягивается на приткнувшейся в углу койке. Вжимается спиной в жёсткую поверхность. Качает головой так незаметно, что движение скорее угадывается, чем ловится взглядом.
- Мне не хочется.
Все его путешествия остались позади.
Может быть, кроме одного.


Гвюдрун выбросила обёртку от шоколада, завалявшуюся у неё в столе с прошлой недели, в мусорное ведро. Отправила туда же исписанную авторучку. Ревизия стола закончена. Включила компьютер. Критическим взглядом посмотрела на монитор и выцарапала из упаковки салфетку, чтобы стереть с него пыль и избавиться от разводов. Вот, так-то лучше.
- Как съездила?
Она неопределённо пожала плечами.
- Как дела у нашего коллеги?
Хлинур именовал её отца «нашим коллегой» или «дьюпивогюрским Холмсом», приходя в восторг от собственного школьного остроумия. Сам факт, что Гвюдрун пошла по стопам отца, сотрудника полиции Дьюпивогюра, ни с того ни с сего ушла с математического факультета, занялась криминалистикой и пришла работать в полицию Рейкьявика, до сих пор провоцировал Хлинура на высказывания о предначертании, династиях и семейном бизнесе. Прознал о её университетских метаниях, да так и не cмог успокоиться. Всё ждёт, когда же она расколется и признается, что ж такое у неё произошло в жизни, что она всё перетряхнула в ней и разложила по-новому. Воображение у него работало на полную катушку: он до тошноты тактично молчал, только подбадривал её взглядом: «Девочка, ты мне можешь рассказать всё, даже если это был самый драматичный период в твоей жизни. Облегчи душу, поплачь на моём плече». Если бы Гвюдрун когда-либо и решила пооткровенничать на сей счёт, так точно не с Хлинуром, а тот мало что терял от её молчаливости, ибо никакой драматичной истории не было. С чего вообще такие мысли?
Парировать словесные выпады – особенно острожалые быстрые шутки Хлинура - ей никогда не удавалось, так что она даже не пыталась вступать в такие состязания, уходила в глухую оборону. Что ж, её тяжеловесное, разворачивающееся медленно, как матёрый броненосец, мышление, не сгодилось бы, наверное, и для длительного алгебраического полёта, - про себя отмечала в таких случаях она. Там же ценится стремительность мысли и вдохновение, а она отдавала дань фундаментальности и размеренности.
- У него забот больше, чем у меня.
Исчезновение Кольбрун Фридриксдоттир.
- А, да, я видел в новостях. Во всех газетах её фотография. Так и не нашли девочку?
- Пока никаких следов.
- Сколько ей? Пятнадцать?
- Пятнадцать лет и один месяц. Прочесали всю округу. Отец говорит: тихая девочка, голова на плечах, окрестности знает как свои пять пальцев. Днём вместе с подругами возилась с клумбой, что возле памятника. Они незадолго до того анютины глазки посадили, пришли их полить. Поболтала со знакомой на почте. Потом заглянула в магазин, купила колу и чипсы. Одета была легко – нарядный белый свитер, светлые джинсы, новые белые кроссовки. Вряд ли в таком виде отправилась бы в горы. Кроме того, её дома ждали к ужину.
- Ты сказала – нарядный? Так, может, у неё было свидание?
- Ей приятель в этот день был на хуторе у деда. Вместе с родителями. Ему шестнадцать.
- Что твой отец об этом думает?
- Основная версия - несчастный случай. Однако утром того дня, когда она пропала, в кафе заезжал странный тип, у него был минифургон с номерными знаками Рейкьявика. Вроде бы поел и уехал, но кто знает.
- Ага, и здесь на сцене появляемся мы. Я думал, ты ездила к родителям на семейный обед. Традиционный летний сбор, да?
- Так и есть. Но в любом случае к этому подключена полиция всей страны.
- Насильник? Фоторобот составили? Бррр… А что с телефоном? Он у неё был с собой?
- Ничего. Сигнал не удалось засечь.
- Как по мне, так…
Поделиться своими соображениями ему не удалось.
Ограбление в Гардабае.
Семейная пара вернулась после выходных в Европе (неплохой способ провести уик-энд, отметила про себя Гвюдрун) и обнаружила, что некто аккуратно вскрыл дверь и разделил с ними их благосостояние.
Пострадавшие оказались пожилой четой, обоим за шестьдесят, она – моложава, волосы безупречно уложены, элегантна. На лице ни морщинки, двигается, как актриса. Так и оказалось: бывшая балерина, провела большую часть жизни в Лондоне. Осанка и царственный поворот головы, как у примы. Её муж – высокий и сухопарый, с озабоченным выражением лица. Бизнесмен.
- Мы сразу поняли, что кто-то побывал в доме. Они захлопнули дверь, уходя, но коврик при входе лежал иначе, и чувствовалось – тут хозяйничал чужой.
А ещё этот чужой оставил пару царапин на замке. Не слишком заметных, но если вглядываться, отчётливо различимых. Не профи или был пьян, что сразу не совладал с отмычкой?
Они разбрелись по дому, фиксируя следы пребывания грабителя.
Одна кружка стоит чуть в стороне от остальных. Хлинур провёл по ней пальцем, приподнял – так и есть, под ней влажный полукруг. Грабитель ею пользовался – а затем аккуратно ополоснул и поставил на полку. В горле пересохло от волнения, и решил глотнуть водички из-под крана? Или воспользовался богатыми запасами из холодильника? Хлинур открыл дверцу холодильника. Вскрытая упаковка с соком. Заглянул в мусорное ведро. На чёрном пластике пакета – смятая фольга из-под сыра, россыпь крошек, шкурка от банана. Вряд ли пожилая чета оставила перед отъездом мусор в доме, а значит, незваный гость подкрепился. Причём без спешки, размеренно, составив меню по своему вкусу. Ещё побродив по кухне, Хлинур без особого труда восстановил картину: визитёр разогрел в микроволновке запечённую рыбу, полил её соусом, сделал себе бутерброд с икорной пастой, закусил всё это треугольником сыра и завершил обед бананом и соком. А если судить по состоянию банановой шкурки и тому, что под кружкой ещё сохранилась влага, то был ранний завтрак – за часок до прибытия законных владельцев и за полтора часа до прибытия полиции. Крепкие нервы.
Хозяевам повезло, что они не вошли в дом пораньше, а то застали бы своего гостя.
- Он здесь переночевал, - с довольным видом сообщила Гвюдрун, сталкиваясь с Хлинуром в гостиной – просторной, обставленной в минималистском стиле, так что среди глянцевитых белых и чёрных поверхностей взгляду особо не за что зацепиться.
- Мне уже нравится этот прохвост, - вполголоса признался Хлинур.
Они обменялись понимающими взглядами.
- На постели сохранился отпечаток тела, хотя он и старался разгладить бельё. Он спал поверх покрывала - накрылся пледом, взял запасную подушку из шкафа. По дому передвигался в носках или босиком.
- А я думаю, он надел тапочки, - с нескрываемым удовольствием отозвался Хлинур.
- В тапочках становишься менее мобильным. И менее бесшумным. Войди неожиданно хозяева, сразу увидели бы, что обувь исчезла. Я бы ходила в носках.
Хлинур поднялся за ней на второй этаж, в спальню. Осторожно выдвинул один за другим несколько ящиков антикварного комода. И как некоторым людям удаётся примирять в интерьере ультрасовременные вещи и древности?
- А в промежутках он рылся в их вещах.
Гвюдрун заглянула через его плечо в ящик.
- Да, бесспорно. Хозяйка не положила бы свой пеньюар на носки мужа. Как бы твой любимчик ни был аккуратен, с ним случаются приступы рассеянности.
- Или у него нет жены, которая отчитывала бы его за то, что он положил её пеньюар на свои носки.
- Интересно, каково это – хозяйничать в чужом доме.
- Приходи ко мне в следующие выходные прибраться. Я оставлю тебе ключ, ты сможешь притвориться, что взломала дверь. Я намекну, что можно похитить и отправить на помойку.
По стенам спальни были развешаны чёрно-белые фотографии – хозяйка дома в балетном трико у станка, лет на двадцать моложе. Она же в главной, по-видимому, партии. Горделиво поднятый подбородок, линия ног бесконечна. На столике, явно привезённом из Европы, явно редкого дерева, фарфоровая статуэтка – танцовщица фламенко взметнула волны юбки в неистовом танце.
Гвюдрун выглянула в окно, покрутила головой.
- Проснувшись, он сделал себе завтрак. А перед тем принял душ. В корзине с грязным бельём - мокрые полотенца.
- Только не говори, что он воспользовался их зубными щётками и бритвенным станком, - скривился брезгливо Хлинур. – И вдобавок он посмотрел телевизор. Хозяева обнаружили пульт брошенным на диване, а не на журнальном столике. А у них всё лежит строго на своём месте.
- Выпуск новостей?
- Возможно. А может, мультики.
- У неё в гардеробной целая выставка вечерних платьев, - помолчав, добавила Гвюдрун.
- Ей есть, куда в них ходить, полагаю. Спорим, она уложила одно или два в чемодан перед вылетом?
У Гвюдрун было только одно вечернее платье. Последний раз она торжественно одевалась на свадьбу своей подруги, случившуюся четыре года тому назад, и весь вечер её мучил страх, что один из каблуков её новеньких туфлей подломится, и она станет всеобщим посмешищем. Когда её приглашала танцевать, она из-за этого глупого страха упорно отказывалась, хотя ей хотелось танцевать! Она любит танцевать. Только как можно довериться обуви, у которой каблук тоньше её мизинца? От этого настроение к концу вечера было безнадёжно испорчено. Продавщица, которой Гвюдрун осторожно задала вопрос о надёжности каблуков, тонких, как леска, высоких, как американский небоскрёб, улыбнулась ей, будто ребёнку, и тепло заверила: нет-нет, очень хороший производитель, очень прочное крепление, очень хороший материал. Так-то оно так, но это справедливо, если на них гарцует миниатюрная девушка-модель, а не женщина ростом с баскетболиста. С тех пор туфли валялись где-то в самом дальнем углу её дома, а разве можно надеть вечернее платье с мокасинами? Совсем не тот эффект.
Эксперты, сосредоточенно помахивая кисточками, снимали отпечатки пальцев. Супруги чинно сидели на диване с таким выражением лица, будто в доме происходил обыск. Харальдурюр Олафссон через равные промежутки времени вздыхал, и тональность этих вздохов варьировалась, будто он сочинял музыкальную пьесу и использовал их вместо нот.
- Вы храните дома какие-нибудь ценности или деньги?
- Нет, - не сговариваясь, произнесли супруги.
Гвюдрун посмотрела на картину, занимавшую половину стены гостиной, но не стала их поправлять.
- Хорошо, - невозмутимо кивнула Гвюдрун. – Но на всякий случай проверьте и сообщите, если что-нибудь пропало.
- Придётся менять замки, - обречённо вздохнул Харальдурюр. – Как я теперь буду уходить на работу, зная, что Эрла остаётся одна, и в любой момент может вломиться этот скот?
- Кто имел доступ в дом?
- Наша домработница. Она приходит по вторникам и пятницам в первой половине дня.
- Давно она у вас работает?
- С полгода. Никаких нареканий. Теперь даже не знаю, что думать.
Отвечал только Харальдурюр, его жена, храня безупречную осанку, с королевским холодком безмолвствовала.
- Мы опросим соседей, а потом побеседуем с вашей домработницей, - деловито сообщила Гвюдрун. – До этого не было попыток взлома? Или, может, вы заметили что-то подозрительное перед отъездом?
- Мы привыкли устраивать два-три раза в год романтические уик-энды в Париже или в Вене. Но у нас тихий квартал. Без… эксцессов.
- Не было ощущения, что за домом кто-то следил?
- Нет. Я думаю, это могут быть работники службы доставки. Скорее всего, это они. Неделю назад мы заказали новый телевизор для домашнего кинотеатра…
- Посмотри, какой у них сад, - вздохнула Гвюдрун, едва они вышли на крыльцо. Садоводство не входило в число её слабостей, за всю свою жизнь она не посадила ни цветка, но вид чужих ухоженных садиков не оставлял её равнодушным. Достанься ей вдруг наследство…
Соседи ничего не видели и не слышали. Улица тихая, происшествиями не славится.
- На первый взгляд, простая задачка. Грабитель вломился в правильную виллу. Знал, что владельцы уедут на выходные. Без помех обыскал каждый ящик. Кто-то, кто следил за домом. Но… Я бы поставил на то, что вломившийся в их дом нуждался в убежище. Надо проверить, не находится ли кто в бегах или в розыске. Раз этот тип включил телик, наплевав на то, что соседи могут заметить свечение экрана в окне, а он сам рискует прозевать, как вернутся хозяева, значит, новости должны были быть для него крайне важны.
- Новая разновидность отпуска по обмену? Конечно, у них скрываться уютнее, чем в хостеле. Шикарный домик. Но для начала неплохо бы взглянуть на домработницу.
Хлинур обеспокоенно посмотрел на часы. – Что ж, без беседы с ребятами из службы доставки не обойтись… Мы же управимся до шести? Я обещал заехать в магазин.
- Ещё и двух нет, не дёргайся.
- А ты их знаешь? Её родителей? Это я насчёт девочки, - внезапно вернулся к оставленной теме Хлинур.
- Шапочно.
- В этом и плюс, и минус небольшого города. Все знают друг дружку, - уверенно заявил Хлинур, семья которого поселилась в Рейкьявике, наверное, одновременно с Ингольвом Ауртнарсоном. – Пятнадцать… Надо быть совершенным психом, чтобы пойти на такое. Их надо кастрировать, я всегда это говорил.
- Подобные типы - всегда психи.


Мальчик шёл чуть позади отца. Он внимательно смотрел под ноги. Так внимательно, что начинали болеть глаза, ведь даже моргать он старался как можно реже. Если пропустишь то, что ищешь, будет стыдно и обидно. Он уже большой, ему можно доверить по-настоящему важное дело. А ещё хуже, если нечаянно наступишь на гнездо. Вот ужас-то будет! Мальчик очень не хотел стать причиной такого несчастья, потому что был добрым и очень близко принимал к сердцу страдание любого живого существа.
Он запустил руку за воротник и почесал грудь. Футболка под кусачим свитером липла к телу. Он взмок, даже волосы влажные, но волосы обдувал ветер, а под свитер ветру не забраться.
Расстояние между ним и отцом увеличилось ещё на несколько метров. Мальчик в замешательстве замер. Быть может, пока никто не видит, пробежать немного? Тогда он сократит разрыв. Можно будет не спешить со всех ног, тщательнее вглядываться в травянистые кочки и раскрашенные пятнами лишайника камни. Какое было бы облегчение - ненадолго позабыть о необходимости придерживаться нужного темпа! Он, конечно, может окликнуть отца, и тот остановится, замедлит шаг, ничуть не рассердится, но гордость не позволяла мальчику запросить пощады. Он уже взрослый. Ему под силу идти с той же скоростью, что и папа. Он помощник, а не обуза, его не нужно поджидать, словно малыша.
Преисполнившись решимости молча выносить все тяготы пути, мальчик сжал зубы, но тут глаза его изумленно расширились. Да, никакого сомнения! Он нашёл!
Мальчик в волнении опустился на колени и осторожно тронул переплетённые стебли травы.
- Папа! Есть! – крикнул он, но ветер унёс его радостный возглас. Он вскочил на ноги и закричал уже сильнее, выпуская назревавшее внутри ликование: - Я нашёл, папа!
Ветер был милостив к нему на этот раз: отец обернулся и закивал с улыбкой, давая понять, что понял. Развернувшись, он поспешил к сыну.
Вдвоём они присели возле обнаруженного гнезда. Бережно раздвинули траву. Потом принялись аккуратно извлекать мягкий гагачий пух. Немного, чтобы не отнимать тепло и уют у гагачьих детей. Лицо мальчика светилось гордостью и нежностью. Отдав невесомую добычу отцу, он прикрыл гнездо травинками, стараясь восстановить нехитрую маскировку.
- Ты молодец, - похвалил его отец.
Мальчик кивнул сдержанно. Да, он помощник. Они отнесут весь найденный за сегодня пух папиным знакомым, которые делают подушки. Эти подушки потом оказываются в местном магазине и в гостинице, где на них спят приезжие люди, и на этих подушках им снятся самые лучшие в мире сны. Сегодня он подарил кому-то красивый сон. Ну вообще-то они вместе с птицами это сделали. Наутро человек встанет, изумленно посмотрит на подушку и скажет: «Вот это да! Никогда я так хорошо не спал!» Потом раздвинет балконные двери, выглянет наружу, и настроение у него будет весь день замечательным.
От осознания того, какое важное дело он сделал, мальчик вскочил на ноги, расплылся в улыбке – и побежал по берегу, вдоль края утеса, который дальше полого спускался в ложбину. Сначала он путался в траве, а потом позаимствованные у гаг любовь к полёту и лёгкость помогли ему позабыть о земном притяжении и тяжёлых сапогах, и он помчался, набирая и набирая скорость, раскинув для баланса ли, в бессознательном ли родстве с птицами руки в стороны. Дальше и дальше, убыстряя и убыстряя бег, вот-вот – и оторвётся от земли.
Отец улыбался, наблюдая за ним. Птица, кружившая над холмом, - возможно, та самая, чью кладку они обнаружили, - тоже, казалось, добродушно улыбнулась. Отец, который минуту назад, заметив взмокшие волосы, липнувшие ко лбу сына, спохватился, что надо сбавить темп, а не загонять младшенького, теперь только дивился – надо же, и откуда силёнки взялись! Впрочем, ничего странного. Он вспомнил о том, что наиболее счастлив человек бывает в танце, беге, в сексе, в полёте. Лучше всего думается на ходу, самые прекрасные озарения приходят на пути из одной точки в другую. Не зря же человек пускается в пляс, когда радуется. Ну или оставляет за собой полосу примятой травы и радостный клич.


Вон опять треплет ветром чахлый куст вдали – едва различимую точку на стыке земли и неба. Хорошо там, на перевале. Там не бывает шума. А ещё там ходишь по облакам. Они обвивают ноги, ластятся и охотно сопровождают в пути. Ночами облака собираются в стаи, сбиваются вместе, жмутся друг ко дружке. Заполняют проёмы между горными грядами. Плотно-плотно, как шерсть, которой женщины затыкали щели в окнах.
Чего ему не хватает? Он притих, озадаченно пытаясь ухватить смутное беспокойство, словно юркую вшу. Обычно он угадывал приближение каждой из своих скудных потребностей задолго до того, как смутное беспокойство принималось есть его внутренности. Перебирал в уме нехитрые вопросы и прислушивался к себе – так или не так? Потребность в отдыхе или в сухом углу, а может, в пище? Порой беспокойство казалось совсем беспричинным, донимало его, как тыкающийся в бок овцы новорожденный хилый ягнёнок, бестолковый, мокрогубый и назойливый. Бывало и наоборот: нечто попадалось ему на глаза, и он сознавал, что в этом-то он и нуждается. Отдых, еда, покой. Ещё надо проверять, всё ли ладно, давать разминку телу и пищу глазам. Остальное – не нужно, а без перечисленного никак. Это он усвоил накрепко, даже, пожалуй, не мог представить себя без этого знания, как не мог и припомнить, когда его мучили другие, более изощрённые и многообразные желания - те, которыми маются остальные. Он вообще не разрезал обтекающее его вязкое пространство на куски, не кроил его на «давно» и «недавно». Ему было спокойно в этом единстве и казалось, что иначе и быть не может. Он жадно наблюдал за тем, что видел перед собой (и всегда слушался внутренних подсказок), но не отдавал своих чувств и мыслей тому, что находилось вне поля его зрения. Предметы и события могли стоять одно перед другим, но очерёдность их была не столь важна, чтобы принимать какое-то из них за незыблемую точку отсчёта. Все они умещались на одной плоскости. Стремление рассортировать провести по этой плоскости межи его обескураживало. Ему, как он ни старался, не разгадать было смысла наносимых на неё меток, не удавалось уловить слабые токи, которые подвигали других на такие действия.
…Чего же ему хочется?
Отсутствие общения его не тяготило: оно страшно только тем, у кого не только рядом, но и вообще на целом свете никого нет. У него - есть, и каких бы трудов ему это не стоило, он не променял бы и самые тяжкие хлопоты на безродную беззаботность. Он не лиса, которой приходится выхаживать новорожденных лисят, не птица, что не знает покоя, выкармливая многоротый выводок. Его заботы не так уж обременительны. А остальное… Что ему до переглядок живущих в долине? До пропитанных жалостью вопросов? Точно также он привык к постоянным дождям, от которых одежда становится второй кожей. Ныряющих за ворот и струящихся по телу потоков воды, он почти и не замечал. Привык к тому, что и так болотистые почвы превращаются то и дело в месиво. Свыкся с тем, что осенью ноги глубоко увязают в грязи. Поскользнувшись в склизкой жиже, трудно подняться. Привык к сугробам по пояс и к ветру в лицо, что окутывает ледяной коркой, обвивает снежным саваном. Ветер – это хорошо. Ветра уносят печали и радости, выколачивают из стен вместе с краской надежды и обиды.
Старая ферма покосилась. Он сел на ступени. Сюда никто не заглядывал. Кому понадобится делать такой крюк? Если кто и будет столь терпелив и столь терзаем любопытством, что пешком доберётся от дороги до ворот, которые лишь для видимости притворены, – скот не пытался заходить на тун, - то быстро утратит интерес. Двери закрыты, на веревке полощется одежда, но такая выстуженная, что поди разбери, сушится она или позабыта хозяевами, что вернулись в город. Внутри старомодная мебель, с которой никто и не думает стирать пыль, да чёрно-белый телевизор. Возле сарая - скелеты проржавевшего трактора и прицепа.
Ходили ли по округе слухи? Смешки? Если и так, ему о них неизвестно. С тех пор, как он узнал, что они так глупо лишились джипа, он перестал предпринимать вылазки в город. Это обязанность его немало тяготила, он был рад от неё избавиться. Только обходил иногда земли вокруг хутора, проверяя, никто ли не посягнул на них. Так много лучше.
Что его гложет? Тянет изнутри, покалывает, зовёт.
Он посмотрел на свои руки. В обветренную кожу въелась чёрная пыль. Под ногтями ржаво-бурая полоса. Наверняка, одежда тоже в пыли и приобрела металлический запах. Он забывал о том, что её нужно менять. Тело она прикрывает, а большего от неё и не требуется. Его раздражало открытие, что она опять изношена или изодрана – как это произошло? Потом он вспоминал, что так уж заведено; даже земля переодевается. Так положено, если хочешь, чтобы на тебя не глазели, когда ты подходишь и заводишь разговор. Если он оставался один, если перед ним не было напоминания, он мог, сражённый дремотой, уснуть в той же одежде, в которой совершил долгий переход, в ней же бродить по овечьим следам, в ней же появляться на людях. Он внимательно рассмотрел проглядывающие белыми точками отверстия пор на серой поверхности грязной кожи, на тончайшие белые ниточки, крадущиеся от одного такого отверстия к другому. Можно залечь в ближайшем горячем источнике. Выполоскать ломкие от ветров волосы. Можно умыться прямо за домом или дойти до ванной. Он замер, оценивая поочерёдно каждую из возможностей. Нежелание двигаться пересилило. Что бы он ни выбрал, придётся встать, отвести взгляд от хребта перевала, вынырнуть из ленивого созерцания. Стоит оно того? Нет. Все эти глупые ритуалы только отрывают от по-настоящему важных вещей! У него есть дело – смотреть вдаль. Постепенно он свёл свои действия до минимума, так, чтобы как можно реже отвлекаться от того, что ему было интересно и целиком занимало его внимание.
Он поднял руку и провёл языком по тыльной стороне ладони. Проигнорировал равнодушно неприятную шершавость и горький привкус. Потёр пальцами образовавшиеся грязные разводы. Подпустил ещё слюны и размазал оставшийся след до широкой полосы. На этом он и успокоился, вполне довольный результатом и собой.

На сей раз он не успел отойти слишком далеко.
Над гребнем холма кружила птица.
Тело уже разукрашено тлением. Кожа расцвечена пятнами. Распухшее лицо в потёках недавнего дождя. Склёванные губы и глаза. Он тронул тело. Лёгкое.
Зубы у погибшего были белые и ровные.
Сначала он испытал облегчение. Он один, значит, незачем волноваться. Мертвец только начал гнить. Потом проснулась тревога. Это уже второй. А ещё эти гнетущие слухи. То, чего он боялся и от чего они бежали, их настигло. Значит, инстинкт его не подвёл, он всё правильно чувствовал.
Он присел рядом с телом. Бережно отвёл волосы с раздутого лица, принялся заправлять их за уши, терпеливо отлепляя каждую прядь от образовавшихся на месте рта и глаз клейких провалов и разделяя ногтями, как гребнем. Пригладил волосы на темени. Осторожно смахнул снующих по изъеденным, неровным щекам насекомых, травинки и комочки земли. Дотронулся робко до вспухшей руки. Прислушался. Нет, покойник не даст ответов на его вопросы.
Он выпрямился и оглядел горизонт. Север и юг, запад и восток равно безмолвны. Выжидающе смотрят на него.
Если мертвеца найдут, ни к чему хорошему это не приведёт. Понаедут беспокойные недовольные люди на новых машинах. Начнётся суета. Целые толпы примутся сновать по окрестностям. Зачем им мертвец? У них уже есть один. Они всё равно его зароют.
Он терпеливо обшарил карманы покойника, расстегнул его куртку. Прошёл вперёд, назад, вглядываясь в каждую кочку, пока не нашёл слетевший с умершего ботинок. Хороший крепкий ботинок, внутри которого свернулся шерстяной носок. Он взялся за щиколотку, натянул их на раздутую ступню со скрюченными пальцами. Приподнял тело с земли, обхватил его за талию. Плотная одежда мертвеца зашуршала протестующее. Что-то внутри тела щелкнуло, забурлило.
Щека трупа соприкоснулась с его щекой, словно к нему прильнул благодарный ребёнок, заблудившийся в незнакомых краях. Он остановился, крепче сжал объятия. Нежно погладил свою ношу по голове. Ничего, он найдёт ему новый дом.
Камни падали быстро, закрывая узкую расселину. Вскоре это место выглядело так, будто никто никогда не ворошил светящийся серебром лишайник.
Закончив свой труд, он огляделся.
Никого. На много миль вокруг никого.
Но он-то знал, что кто-то есть.


Гвюдрун локтем отпихнула бумаги на левый край стола, умудряясь не выплеснуть кофе из кружки, которую держала в другой руке. Хлинур заподозрил неладное, услышав, что она напевает.
- Ты переспала с парнем, у которого миллион косичек?
- Нет, но я над этим работаю.
- Купила-таки новый холодильник?
- Зарплаты ещё не было.
- Тогда с чего ты заменяешь утреннюю радиостанцию?
Гвюдрун вытянулась в неудобном кресле, пульнула в Хлинура шариком из бумаги:
- У нас есть свидетель, который утверждает, что неделю назад видел Хейдара Эгильссона.
- Серьёзно?
О, да. Ещё как серьёзно. Гуннар Хавстейнссон клялся и божился, что не перепутает своего бывшего коллегу ни с кем. Незадолго до исчезновения парень подрабатывал звукооператором в их клубе. «Хейдар знал, как делать звук, я вам скажу. И я бы узнал его из миллиона других парней».
Папки с надписью «Хейдар Эгильссон» были ахиллесовой пятой Гвюдрун, её больным местом. Шесть лет назад к ним поступило заявление об исчезновении молодого парня. Тогда Гвюдрун только пришла сюда работать, и это дело стало для неё первым серьёзным вызовом. Неприятное, но лёгкое дело, считала она. Если человек исчезал в непогоду в море или отправлялся собирать по перевалам овец и не возвращался, то шансы найти его были невелики, но если речь идёт о жителе столицы, который вышел вечером поразвлечься, то он обязательно должен найтись. Рано или поздно, но обязательно. Человек ведь не иголка в стогу сена. На худой конец, должны найтись свидетели. Попробуйте пойти куда-нибудь на свидание тайком от своей жены. Отправиться прогуляться – так, чтобы вам никто не докучал разговорами. Или выйдете на улицу в свитере, у которого на самом видном месте красуется пятно от кофе. Можете быть уверены: во всех этих случаях вы непременно наткнетесь на знакомого. Ваш одноклассник бросится вам на шею и предложит посидеть где-нибудь в тихой забегаловке. Свекровь вашей соседки, ненавидящая вас за то, что однажды вы неудачно припарковали автомобиль перед её антикварной машиной, или за то, что вы как-то раз по рассеянности забыли с ней поздороваться, столкнётся с вами нос к носу именно тогда, когда вы будете идти под ручку со своей любовницей. Ваша подруга вырастет перед вами как из-под земли в самом отдалённом пригороде – разодетая в пух и прах, и уставится как раз на украшающее ваш свитер кофейное пятно. Наверное, можно затеряться в толпе, но не в Рейкьявике. Ощущение клаустрофобии не может не появиться, если по пути на работу вы чуть не каждый день видите на развязке один и тот же джип с мультяшной наклейкой, а в нём сидит девица с волосами, кончики которых покрашены в зелёный цвет. В этом городе все друг на друга натыкаются. Гвюдрун это хорошо знала.
Хейдар Эгильссон, двадцатитрёхлетний студент факультета компьютерных технологий, круглолицый блондин с подкупающей улыбкой записного раздолбая, одним осенним вечером вышел из своей квартиры, расположенной на первом этаже многоквартирного дома, и отправился в кино. Он добрался до кинотеатра, в котором в тот день шёл норвежский фильм, купил билет, прошёл в зал, после окончания сеанса вышел на улицу… и с тех пор о нём никто ничего не слышал. На парковке, где так и осталась стоять его машина, криминалистам не удалось обнаружить ни крови, ни следов борьбы. Никто не слышал криков, никто не заметил ни драк, ни ссор. Был вторник, и по улицам не шатались разудалые компании. На дворе стоял ноябрь. Самое начало ноября. Хейдар вышел из дома в тонкой куртке, шерстяной кофте, джинсах и лёгких ботинках – одежде, которая годилась для прогулки в центр, но никак не подходила для длительных путешествий. При нём была маленькая сумка, в которую вмещались только айпод, бумажник и мобильник. Он взял билет, прошёл в холл, там поразглядывал шоколадки, выложенные на витрине, купил колу, выпил её, присев в кресло под худосочным растением, а затем прошёл на своё место. Он выключил телефон в тот момент, когда вошёл в зрительный зал. Об этом стало известно, потому что за пять минут до начала фильма ему позвонил приятель, и Хейдар сказал, что не может долго говорить и включит мобильник примерно через полтора часа. Сдержать это обещание ему не удалось.
За следующий год Гвюдрун узнала о Хейдаре всё. За восемь месяцев до злополучного вторника он разошёлся с подружкой, вместе с которой снимал квартиру, и вернулся к родителям. Подружка вскоре после расставания ушла к его приятелю. У нового бойфренда она не жила, но частенько оставалась на несколько дней. Они поначалу оказались основными подозреваемыми. Однако выяснилось, что троица училась вместе и преспокойно общалась. Правда, последние пару месяцев влюблённые предпочитали проводить время вдвоём, но разве это не естественно? Таким образом, драма, замешанная на ревности, исключалась. Бывшая девушка Хейдара, кстати, оказалась особой пусть и экзальтированной, но приветливой и отзывчивой: она проявила горячее участие и подняла на ноги всех своих друзей, которые хоть как-то могли помочь в поисках её бывшего возлюбленного. Ауста развила такую бурную деятельность по опросу их с Хейдаром общих знакомых, что Хлинур шутил: пора выплачивать ей зарплату, причитающуюся Гвюдрун. Неутомимая, оптимистичная, она заезжала к ним в участок после занятий, если вдруг узнавала какую-нибудь подробность того вечера или вспоминала беседу, которая могла дать им ниточку. Она привозила им мороженое летом и звонила Гвюдрун по выходным на мобильный, если хотела поделиться новыми соображениями насчёт исчезновения своего экс-бойфренда. Притащила Хлинуру распечатки смсок, которыми обменивались с Хейдаром, и записочки, которые они в своё оставляли друг другу на холодильнике.
Они проверили всё. Переговорили по множеству раз с ближайшими друзьями Хейдара. Перерыли его комнату. Отследили, кому он звонил в последние месяцы. Запросили его медицинскую карту. Узнали, не завёл ли он себе взамен Аусты какой-нибудь чокнутой подружки. Исчезнувший был на зависть здоров, поддерживал у себя в комнате умеренный порядок и не держал ничего, способного вывести на след. Материалы дела пухли на глазах. Результаты бесед с родителями, преподавателями, соучениками, знакомыми по интернету, оценки, полученные им за последние месяцы, списки форумов и чатов, копии с материалов, находящихся на его компьютере, перечни аудио- и видеофайлов (ох, слишком, слишком много), опросы соседей, списки звонков, полученные от телеоператора, сведения о платежах по карте… Гвюдрун знала, что у Хейдара Эгильссона была татуировка на пояснице и на левом плече. Что он спал до полудня по выходным и не пользовался книжными закладками, а вместо этого вкладывал одну читаемую в данный момент книгу в другую. Она знала, что он любил валяться на траве в парке на Флоукагата и считал чёрные джинсы отстоем. Грязные футболки и трусы он скидывал слева от компьютерного стола, там они и копились какое-то время разноцветной Геклой. У него на мобильнике была заставка с перуанской ламой. Он пользовался презервативами «Лайф стайлс». Разрисовывал последнюю страницу своих конспектов плотными, лоснящимися от сплошных чернильных линий орнаментами. Ему было лень менять занавески в своей комнате, поэтому на окне остался старый немодный тюль, а над кроватью висел выцветший фотопортрет дедушки, который на самом деле не его родной дед, а второй муж его бабки по отцу.
Проверка компьютера пропавшего тоже ничего не дала. Хейдар много общался в социальных сетях, болтал по скайпу, осваивал разнообразные программы обработке звука, торчал на музыкальных сайтах и ресурсах по сайтостроению, активно переписывался с приятелями, но полицейским экспертам не удалось найти на жёстких дисках его компьютера и ноутбука ничего мало-мальски похожего на хакерство, криминал или подозрительные знакомства. Единственная тайна, которую скрывал журнал браузера, заключалась в том, что Хейдару нравились девушки с пирсингованными сосками.
Пропавший не употреблял наркотики, не напивался до потери сознания, не состоял ни в какой секте, не испытывал финансовых затруднений, хорошо, хотя и не блестяще учился. Он не страдал игровой зависимостью, психика у него была стабильная. Он не славился любовью к конфликтам, склокам или сплетням, не знал, что такое злопамятность. Ни один из его приятелей не мог похвастаться криминальным прошлым. На жизнь Хейдар зарабатывал, устраиваясь то тут, то там звукооператором и делая сайты на заказ. Гвюдрун видела его работы – лаконичные, простенькие, с сумасшедшинкой. Траты стандартные: аппаратура, вечеринки, концерты, шмотки, учебники. Из увлечений лидировали два – музыка и общение. В своё время Хейдар играл на бас-гитаре в группе, которая распалась, когда ему стукнуло семнадцать. Тексты к песням он продолжал сочинять, иногда наигрывал эти песенки на дружеских посиделках, но за серьёзное творчество свои опыты не держал: безнадёжный экстраверт, Хейдар считал стоящим музыкальным проектом только тот, в котором было задействовано не менее четырёх человек. Обычно вокруг него и не бывало меньше. На перерывах между лекциями он болтался с парой-тройкой приятелей и их подружками, на вечеринках оказывался в центре самой заводной компании, в даунтаун отправлялся с полудюжиной друзей и однокурсников, по вечерам трепался в скайпе сразу с несколькими знакомыми.
При таком широком круге общения у него не было врагов и почти не было недоброжелателей. Кто-то считал его поверхностным, но все сходились в одном: Хейдар Эгильссон – свой парень, компанейский, весёлый, таких все любят. Недостатка в женском внимании он не испытывал, отношения заводил легко, при этом ни одна из девушек не устраивала ему скандалов и не держала на него зла.
Опросы друзей и родственников мало что прояснили. Никто не высказал ни одного предположения, куда Хейдар мог бы отправиться. Его семья жила в Рейкьявике многие годы. Родители отца приехали давным-давно с севера, но родственников там не осталось. Старший брат матери Хейдара умер в двенадцатилетнем возрасте от воспаления лёгких, сводная сестра отца жила в Кеплавике, но общалась с ним постольку поскольку. Отдыхать Хейдар ездил в летний дом недалеко от города, всегда вместе с родителями, или – когда жил с Аустой – в Стиккисхольмур. Оба местечка проверили, но Хейдар там не объявлялся.
Тщательные поиски не дали ничего. У полиции не оказалось ни одной зацепки. Гвюдрун пришла к единственно возможному выводу: банальное нападение с целью грабежа. Наркоман, которому позарез нужны были несколько тысяч. Что-то пошло не так, и Хейдара убили. Ну а где тело… Убийства и исчезновения людей в Рейкьявике столь редки, что стоит лишь поискать чуть более тщательнее, немного обождать – и разгадка обязательно найдётся. Гвюдрун была уверена в этом. Это же не заплутавший на высокогорье турист. Но обернулось всё по-другому.
За последующие несколько лет через их руки прошли несколько грабителей и мелких воришек, да и просто агрессивных типов, способных на убийство из-за пустяка. Отдел по борьбе с наркотиками подсказывал им, на кого следовало обратить особое внимание. Увы, никто не сознался в нападении близ кинотеатра и даже не слышал о таковом. Тело Хейдара Эгильссона также не было найдено. Первые несколько месяцев полицию засыпал шквал звонков и писем. Звонившие и писавшие утверждали, что опознали Хейдара по опубликованной в газетах фотографии в посетителе кафе, своём попутчике, стриптизёре в таиландском клубе, парализованном инвалиде в клинике. Несколько раз из разных частей страны поступали сообщения, что пропавшего только что там видели, но все эти показания на поверку выходили путаными и смазанными: парень, который «вроде бы похож», но «чуточку иначе выглядит»; некто, с кем «встретились на пустынной дороге» или «близ магазина на стоянке стоял похожий парнишка»; «кажется, он, но было темно», «не могу припомнить деталей»… Они бросались по новому, как казалось, следу, но каждый раз упирались в тупик. Спустя четырнадцать месяцев поток сообщений и идей иссяк.
Для Гвюдрун, до конца не верившей, что она не разгрызёт этот орешек, поражение с делом Хейдара стало первым – да, в общем-то, и единственным - серьёзным ударом за время службы. Ей всё мерещилось, что вот-вот – и в её жизни возникнет та самая фраза, которая обычно появляется в последней трети каждого добротно написанного детектива: «И тут её осенило». Или: «И тут она вспомнила одну деталь, от которой мороз прошёл по коже». Или: «Все кусочки мозаики сложились наконец воедино». Герою-сыщику после подобного озарения оставалось только вскочить с дивана, проверить парочку деталей и бежать арестовывать виновного. Подобные романы казались ей иногда более близкими к реальности, чем её работа, ведь в них были злодейские преступления, хитроумные и запутанные, жизнь полицейских подвергалась опасности, погони чередовались с бессонными ночами в засадах, а преступники мастерски скрывали подлинное лицо под маской респектабельности до самого финала. Иногда Гвюдрун казалось, что она только притворяется следователем, а на самом деле ведёт очень размеренную, будничную, лишённую риска и мрачных потрясений жизнь. В романах детективам не приходилось скучать и разбираться с бытовыми драками; у них были обнаруженные в подвалах скелеты, выкопанные в лесу части тела, таинственные записки, окровавленные орудия убийства, а не шкурки от бананов, оставленные в мусорном ведре толстокожим грабителем, которому вздумалось принять душ в чужом доме. И как-то незаметно законы этих романов просочились в её подсознание, пустили там корни и породили нерушимую уверенность в том, что всё должно быть серьёзнее, чем есть вокруг неё. Гвюдрун была человеком флегматичным, реалисткой, но с оттенком фатализма. А значит, фраза: «Кое-что не давало ей покоя», должна была рано или поздно возникнуть, потянув за собой классическую бессонную ночь и не менее классическое озарение. Под конец расследования Гвюдрун едва ли не вслушивалась в тишину, бессознательно ожидая, когда же магическая формула прозвучит – или будет начерчена в воздухе рукой кого-то вездесущего и всезнающего, как оказались начертанными роковые «мене, мене, текел, упарсин». Но нет: нужные слова не прозвучали, не запылали огненной вязью на стене, как не случилось и озарения, и Гвюдрун чувствовала себя обманутой. Неужто не было это законом, столь же неумолимым, как закон всемирного тяготения, неужто озарения не произошло, потому что не было никаких деталей и зацепок, которые красноречиво говорили о разгадке и мимо которых она пронеслась на всех парах? Неужели их просто изначально не было?
Она переживала за это дело так, как если бы пропавший был её родственником, клещом впивалась в любое подобие следа, но история с Хейдаром Эгильссоном так и повисла в воздухе. Дело было закрыто и со временем превратилось в одну из папок на стеллаже, которая помогала ей не забывать о том, что она не совершенна и не всезнающа. За тот год Гвюдрун узнала о Хейдаре всё, кроме одной вещи – почему он исчез.

Гуннар Хавстейнссон перебрался в Копенгаген три года назад, но исправно тусовался с другими исландцами, осевшими в Дании. И в первый момент не удивился, увидев в забегаловке, где обычно встречались его земляки, Хейдара. Только во второй момент он сообразил, что Хейдар если и не считается мёртвым, то до сих пор числится пропавшим. Затем он подумал, что раз его бывший приятель так спокойно разгуливает по Копенгагену, значит, произошла ошибка, и Хейдар не исчез и не погиб, а просто перебрался в Данию. Наверняка все остальные уже об этом знают, и только он, Гуннар, прохлопал ушами такую замечательную новость. Поэтому он не стал позориться и спрашивать Хейдара об истории с полицейским расследованием, а с радостными воплями заключил его в крепкие объятия и предложил захватить упаковку пива и отправиться к нему домой поболеть за сборную, которая в тот вечер должна была выйти на поле против слабаков и уродов. Хейдар с ним не пошёл, но и не отвечал отказом, не пытался скрыться и не занервничал, очень буднично, словно они только вчера расстались, почти лениво выслушал новости, позаимствовал у него на минутку зажигалку, а потом просто куда-то исчез, когда Гуннар после очередной кружки отлучился в туалет. В таком исчезновении Гуннар не увидел ничего странного: в баре могла появиться какая-нибудь смазливая девчонка, с которой Хейдар и ушёл.
Два дня спустя Гуннар сидел в пиццерии с ещё двумя исландцами – Магнусом и его подружкой Кристин, которые наведались к их общему другу по пути из Бонна в Рейкьявик, – и к слову упомянул о том, что столкнулся со старым приятелем, который, кстати, выглядит клёво и - это и дураку ясно, - неплохо устроился: явно при деньгах, явно нашел тёпленькое местечко, да и шмотки самые модные. При этом парень не зазнался и не открещивается от старых друзей – они с Хейдаром, обнявшись, подпели Хауку Хаукссону, песню которого врубили в тот момент.
Только тогда он и заподозрил неладное. Магнус и Кристин переглянулись, и Кристин принялась переубеждать Гуннара, заявив, что такого просто не может быть. В подкрепление своих слов она апеллировала к подрастерявшемуся Магнусу («Ну ты помнишь Хейдара? Он работал с Йоуном, мы встречались в гостях у Оули? Нет, ты видел его всего два раза, но ты точно с ним знаком!»). Экспрессивно взмахивая руками, она принялась убеждать Гуннара: это ошибка. Хейдар Эгильссон всё ещё числится пропавшим, и если дело об его исчезновении и закрыто, то только потому, что полицейские зашли в полный тупик. Но уж точно Хейдар не мог оказаться в Копенгагене, все его документы остались там же, где он оставил их несколько лет назад, – на столе в своей комнате.
Дальше события развивались предсказуемо: Магнус и Кристин немедленно послали сообщение Йоуну и на всякий случай осторожно осведомились, нет ли новостей о Хейдаре. Йоун изумился, но подтвердил: нет, так всё и заглохло. Они заверили Гуннара в том, что он обознался, однако Гуннар вернулся домой, открыл холодильник и припомнил одну деталь: тот, кого он принял за своего давнего приятеля, встрепенулся, когда заиграла песня «The Smiths». Хейдар обожал эту их песню. А значит, то был Хейдар. «И он так и не вернул мне зажигалку, между прочим. Если мне это всё привиделось, то где моя зажигалка?» - торжествующе доказывал Гуннар.
- Как видишь, неделя начинается интересно, - резюмировала Гвюдрун.
- Ты веришь, что на самом деле объявился твой любимчик? Из того, что я понял об этом парне, Гуннаре, - он не вылезает из баров. Да он родную мамашу перепутает с первой встречной дамочкой.
- Безусловно, - охотно согласилась Гвюдрун. Она вспомнила, как подробно Гуннар рассказывал о своём озарении, пришедшемся на тот момент, когда он потянулся к очередной запотевшей от холода банке «Туборга». – Но он с ним вместе работал – и не один день. Разве мы достаточно проработали и такой вариант? Что Хейдар свинтил за границу?
- На кой ему это надо? Он не задолжал никому за героин, он не шпион… Он мог совершенно открыто отправиться в Данию учиться или работать. Для того чтоб шляться по кабакам в Копенгагене, необязательно выходить из дома с полупустым бумажником и врать, что идёшь в кино.
- Как бы то ни было, проверить придётся. Почему бы и нет? И если ты помнишь, мы рассматривали и эту версию. Мы допускали, что парень мог слинять. Что мы знаем о Хейдаре? Только то, что он был пай-мальчиком и этаким душкой? Он запросто мог замочить кого-то. Толкать наркоту. Стать причиной смерти какой-нибудь девчонки. Шантажировать своего соседа. Вспомнить, что кто-то из родителей насиловал его, когда ему было три года. Вариантов куча, только мы их не рассматриваем, потому что не хрена не знаем про него – на самом деле, а не со слов его приятелей и родителей. У всех бывает тайная жизнь, и я не вижу причины, почему её не могло быть у этого парня. Он мог встретить кого-то по дороге из кинотеатра. Ему могли позвонить и сообщить нечто, что заставило его забыть обо всем и бежать.
- Или у него случился внезапный провал в памяти, и он вплавь добрался до Дании, - подхватил Хлинур. – Или ему до того осточертела его привычная жизнь, что он вышел из кино и уверенной походкой зашагал прямо в аэропорт, бросив машину, документы, университет и любимый айпод. Преображающая сила киноискусства.
- Ты бы никогда этого не сделал.
- Чего? Не бросил бы машину?
- Не бросил бы привычную жизнь – только потому, что она привычная, и тебе не нужно шевелить задницей и устраивать в ней всё заново.
- А ты много видела тех, кто бросает?
- Плохо, что слухи поползут… Один исландец спросил у другого, тот позвонил третьего… Не нужны нам СМИ, из Дании до Рейкьявика новости долетают за секунду.
- Хейдар не курил. На кой ему чужая зажигалка?
- Бог с тобой, Хлинур! Что мешает ему начать курить?
- Я к тому, что ты ищешь повод воскресить это дело. Мы проверяли порты и аэропорт. Оставь это датчанам. Если появится хоть какое-то подтверждение словам этого Гуннара, слетаешь в Копенгаген. А пока у нас есть кое-что посвежее.
- Ну?
- Звонил Харальдур Олавссон. Пропал золотой гарнитур: кольцо, цепочка и серёжки с маленькими бриллиантами. Его жена давно не носила эти цацки, поэтому не сразу спохватилась. Остальные сокровища на месте.
- Какие ещё новости по гардабайскому гостю?
- Великолепные: отпечатков пальцев нет. Все они тщательно стёрты. До чего воры пошли совестливые… Соседи ничего не видели. Но в сливе в ванной нашёлся волос. Отличный образец. И вот с ним нам повезло. Это женский волос. Недавно – примерно неделю назад - выкрашенный дешёвой краской в рыжий цвет. Эту краску можно купить где угодно. В «Бонусе» она стоит две тысячи крон.
Гвюдрун вытряхнула из скоросшивателя несколько бумаг.
- У нас так и нет его нормальной фотографии? Ту, что пропала из его дела, конечно, никто не нашёл?
- Кого?
- Хейдара, конечно.
- О, нет, - поморщился Хлинур.
- Значит, заеду к Эгилю и его жене.
- Чтобы сказать им, что мы опять не нашли их сына? Они это и так знают.
Гвюдрун посмотрела на него уже без улыбки: - Всё равно придётся с ними ещё раз переговорить.

Как можно сообщить семье, шесть лет назад потерявшей своего сына, что, возможно, - возможно! – он жив?
Оливия отказалась переехать, так как хотела, чтобы их сыну, если он когда-нибудь решит вернуться, открыли дверь не чужие люди, а родители. Эгиль не выбросил старый пуховик Хейдара, потому что нельзя распоряжаться вещами, за которыми может прийти настоящий владелец. Почему сейчас люди не заводят десятерых детей? Ладно, в непростые сороковые или пятидесятые, хотя и тогда это не всех останавливало, ладно сейчас, во времена кризисов… Конечно, потерю ребёнка не отбросишь с лёгкостью только потому, что у тебя осталось ещё девять, пять, двое детей, но каково тем, у кого погибает единственный сын? Она не раз задавалась этим вопросом. Что помешало Оливии и Эгилю в первые годы своего брака сделать ещё пару детей? Здоровые, стабильный доход. Семья крепкая. Два года прожили вместе, затем поженились, через семь месяцев родился Хейдар. Потом переехали в более просторную квартиру. Эгиль получил повышение. Все условия для того, чтобы наградить ребёнка братиком или сестричкой. У Гвюдрун была сестра, которая жила в Акранесе, и ей всегда казалось, что семья у них маленькая.
Хлинур от визита к родителям Хейдара отвертелся. Объяснятся с родственниками потерпевших или задержанных он панически боялся, даже если речь шла о пустяках. «Я не хочу, чтобы у меня плакали на груди, сморкали сопли мне в галстук и требовали сочувствия! Я не психолог! Моя работа – искать факты, а не поддакивать: ах, каким чудесным было их дитятко до тех пор, пока не село в пятый раз в тюрьму!» - возмущался Хлинур, когда Гвюдрун укоряла его в бесчувственности. Самое паршивое, что и она не считала себя хорошим психологом. Из неё никудышный утешитель, она умеет хорошо наступать на больные мозоли, провоцировать неловкие паузы, задавать бестактные вопросы, а потом неудачно делать вид, что ничего не произошло. Почему она должна брать на себя эту роль чаще, чем Хлинур? Только потому, что она женщина, а значит, по умолчанию должна быть сентиментальнее?
Всякий раз, переступая порог уютной квартирки, расположенной на первом этаже одного из новых домов, Гвюдрун чувствовала себя более чем неловко. За пять лет и шесть месяцев, минувших с того момента, как она побывала в ней впервые, она стала здесь почти своей – то ли дальней родственницей, то ли другом, на которого возлагают преувеличенные надежды. Каким таким чудом? Господи, её даже обедами здесь кормили, когда она была слишком усталой, чтобы активно обороняться. Почему её до сих пор не спустили с лестницы? Она знала, что ей нужно сделать ровно два шага до вешалки, на которую можно повесить пальто, что на кухне висит всё тот же абажур из пластика, а на окне стоит плетёная корзина с восковыми яблоками. Знала, что ей подадут кофе в кружке с синим страусом, и что она будет сидеть на синем кожаном диване под постером с видом Женевского озера.
Одни люди, когда пропадает член их семьи, устраивают из его комнаты музей и запрещают прикасаться к вещам пропавшего. Другие изгоняют из дома всякое напоминание о том, что когда-то здесь обитал ещё один человек, после ухода которого ни один предмет не способен создать иллюзию его присутствия, замаскировать зияющую дыру в семье. Такие меняют обстановку с яростной одержимостью и доказывают себе и остальным, что не сломались, не свихнулись, продолжают жить. Оливия и Эгиль не принадлежали ни к первым, ни ко вторым. Они разрешали полицейским хозяйничать в комнате Хейдара, перекладывать его конспекты и диски. Они перенесли в его комнату старый добротный комод, который был куплен в первые годы супружеской жизни и не подходил под новую обстановку их спальни. Даже перекрасили стены, когда делали ремонт. Им не приходило в голову суеверно поддерживать комнату в том состоянии, в каком её оставил их сын. Они были из тех, кто ждёт. А значит, считали естественным пылесосить её, совершенствовать и менять так, чтобы она не превращалась в законсервированный во времени заповедник, а была местом, в котором их сыну будет приятно снова поселиться. Неискушенному гостю показалось бы, что эта семья смирилась с потерей. У Оливии не дрожал голос, когда она произносила имя Хейдара. Она и её муж научились говорить о нём в прошедшем времени. Ходили на работу, в гости, смотрели комедии. На плите готовился полноценный обед, в гостиной ворковал телевизор, на кресле лежало вязание со сложным узором, но Гвюдрун хорошо знала, что стоит копнуть глубже – и станет ясно: каждый вечер (особенно каждый ноябрьский вечер) Оливия смотрит в окно на размытые моросью городские огни и автоматически задаётся вопросом, не мерзнет ли сейчас её сын.
Как ни парадоксально, но меньше всего Гвюдрун сейчас хотелось бы говорить о том, насколько близкими к реальности могут оказаться утопические мечты Оливии и Эгиля.
Оливия вытерла руки полотенцем и предложила ей поужинать. Сговорились на кофе.
Все, кому приходилось сталкиваться с матерью Хейдара по ходу расследования, искренне радовались тому, что Оливия была «абсолютно вменяемой» - то есть она прилежно отвечала на все вопросы, не пускалась в сентиментальные воспоминаниях о детских годах своего сына, не порывалась продемонстрировать его младенческие фотографии, не терроризировала звонками, не устраивала допросов «а когда же вы наконец примитесь за настоящую работу» и не закатывала истерик.
Они поговорили о здоровье её мужа, о том, как у Оливии дела на работе. Гвюдрун вкратце рассказала ей о своих новостях. Таков уж ритуал.
- А скажите… - Гвюдрун тяжело вздохнула. Переходить к этой части разговора ей совсем не хотелось. И не потому, что придётся сообщать плохие новости, а потому, что предстоит сказать то, что будет выглядеть как хорошая новость, а значит, придётся подать надежду. А надежда – в этом Гвюдрун была согласна с Ницше – самая жестокая пытка, так как только продлевает мучения. Конечно, она не скажет о звонке датского пьянчуги. Но дело не в этом. Чем она поделится с Оливией, а чем нет, роли не играет. Дело в самом её приходе. Кому-то визит полиции отнюдь не покажется хорошим знаком, но в этой семье были свои традиции. Здесь знали: если требуются расчёска сына или его бритва, значит, будет генетическая экспертиза, значит, где-то нашли изуродованный водой или изъеденный тлением труп. Это плохой признак. Если раздаётся звонок и спрашивают о наличие в семье случаев болезни Альцгеймера и потери памяти, значит, где-то на другом конце страны видели человека, который ничего не помнит из своего прошлого. Это замечательный вопрос, он может вернуть им сына. Если полиция интересуется, не знал ли Хейдар такого-то человека, надо приготовиться всё бросить и ехать в управление: может статься, за озвученным именем скрывается убийца, который раскроет им тайну. Радар Эгиля и Оливии был настроен на самые высокочастотные волны, им не требовались прямые разъяснения. Гвюдрун пришла. Значит, что-то сдвинулось с места.
Оливия покорно сложила руки на коленях и смотрела на неё, как собака, ожидающая реакции от хозяина, только что вернувшегося домой в хмуром настроении, – или потреплет по голове или даст пинка. Что последует? Хороший вопрос или плохой?
- Оливия… У Хейдара ведь были друзья в других странах? Я имею в виду не ту девушку-итальянку и не тех французов, что переписывались с ним в Сети, а друзей, с которыми он близко общался в реальной, не виртуальной жизни. Возможно, приятели по школе или университету, которые потом уехали за границу. Германия, Дания, Норвегия…
- Почти все близкие друзья у него были из Рейкьявика и окрестностей. Он же здесь родился и вырос. Ещё несколько - из Акюрейри. Один приятель уехал в Нидерланды, вы с ним уже говорили.
- Он ведь ездил за границу. Был в Швеции и на Фарерах, правильно?
- Да. На пароме он подружился с компанией фарерцев, провёл с ними неделю. Он перезванивался с некоторыми из тех, с кем познакомился в Торсхавне и в Стокгольме, но имён я не припомню так с ходу…
Хорошо, что её мужа нет дома – он говорит не менее, а даже порой более толково, чем Оливия, старательно обдумывает ответ на каждый вопрос, всё припоминает до мельчайших деталей, знает, где какие бумаги лежат, назубок помнит детали, да только после ухода полицейских у него подскакивает давление. Пять лет назад он оказался на грани инфаркта после часовой беседы в полиции. Два года назад Оливия вызывала ему скорую после того, как Гвюдрун с Хлинуром зашли уточнить сущую мелочь.
- Не припомните, кто из его близких хороших друзей жил или живёт в Дании?
- Мне кажется, только Брунья и Свейнн. Хейдар списывался с ними после того, как они уехали. Очень порядочные ребята. Брунья попросила его поработать на свадьбе её брата. Хейдар, конечно, с радостью вызвался им помочь. Даже денег не взял. Из тех, кого я могу припомнить, только они жили в Дании, но я едва и треть его друзей знала.
Да, с этим они в своё время намучились. Тысяча пятьсот шестьдесят семь человек, которые приходились Хейдару друзьями, приятелями, знакомыми, коллегами, товарищами по музыкальным тусовкам, однокашниками по университету, числились в его списке друзей на Фейсбуке и в MySpace. Те, с кем он повстречался через Аусту, те, с кем нашёл общий язык на форумах звукооператоров и айтишников. В один из первых своих визитов Гвюдрун даже просмотрела видеозапись с одного из его выступлений. Ну как сказать посмотрела… По большей части она была занята тем, что вжавшись в кресло от жалости, старалась не смотреть на его мать. Та, кажется, ни разу не моргнула и не отвела взгляда от экрана. И всё же сквозь жаркую пелену неловкости и сострадания Гвюдрун кое-что да увидела. Если Хейдара и убили, то не за фальшивые ноты, мрачно пошутила тогда она про себя. Голос у него был сильный, играл он хорошо, но не в этом дело. Главное, энергетики ему было не занимать – неудержимый гейзер, - и эта энергетика с лихвой покрывала промахи, заставляла забывать о том, что он не может считаться по стандартным меркам красавцем. Группа потом естественным образом прекратила своё существование, как и большинство подобных самодеятельных коллективов. Любовь к музыке плавно переплавилась у Хейдара в звукооператорскую деятельность. Естественно, он не пропускал ни одного мало-мальски значимого фестиваля и концерта, охотно занимался аппаратурой на выступлениях в разных барах, и наряду с удовольствием получал за это и деньги. Впрочем, легко их и ссужал. Это тоже работало на него.
Скорость и лёгкость, с которой Хейдар завязывал знакомства, устрашала. Гвюдрун и Хлинур тонули в информации. Это была какая-то дурная бесконечность. У каждого из его друзей находился ещё десяток друзей, которые тоже «конечно же, хорошо знали Хейдара». Считалось, что Гвюдрун и Хлинур могут определить, кто был к нему ближе остальных и мог желать ему зла. На самом же деле, уж будем честны, у них не было ни малейшего шанса разобраться в этом хороводе и понять, что все эти люди из себя представляют на самом деле. Гвюдрун очень скоро с ужасом поняла: любой из этих тысячи пятисот шестидесяти семи человек мог оказаться маньяком - или иметь родственника-маньяка, который, разок увидав Хейдара, воспылал к нему ненавистью. Для того чтобы сказать что-то с уверенностью, пришлось бы допрашивать каждого из них двадцать четыре часа без перерыва, месяцами изучать их жизнь под микроскопом, да ещё и прогонять через детектор лжи. Этакие тысяча пятьсот шестьдесят семь локальных расследований. Всё, чего удалось добиться, - кое-как рассортировать эту прорву по группам и составить приблизительное представление, кто из них физически не мог находиться в тот вечер в Рейкьявике.
- Он говорил на двух языках, так ведь?
- Да, английский и датский.
- На каком уровне?
- Свободный английский, датский – в пределах школьной программы.
Оливия, наученная горьким опытом, не спрашивала, чем вызван этот вопрос. Только выжидающе смотрела на нее. Ведь Гвюдрун могла сказать нечто вроде: «Мы нашли в Копенгагене останки, судя по описанию, это может быть ваш сын».
Гвюдрун заколебалась. Как замести следы, чтобы она не поняла, что стоит за этими расспросами? Или хотя бы не слишком быстро её раскусила?
- А сейчас эти Брунья и Свейнн по-прежнему в Дании? Вы с ним общались после исчезновения сына?
- Первое время все его друзья интересовались, нет ли вестей, так что, наверное, да. Я могу позвонить им и узнать…
- Не беспокойтесь, нам будет проще это сделать.
Всё равно полиции придётся заняться исландской диаспорой в Дании. Чувства Оливии лучше поберечь: за эти годы друзья Хейдара наверняка закончили учёбу, нашли работу, добились на ней успехов, вступили в брак, стали родителями – всё то, чего он не сделал.
- Он собирался продолжать учёбу за границей?
- Ему нравилось путешествовать, смотреть новые места. Он привык к Рейкьявику и очень его любил, даже если и говорил иногда, что ему скучно в «этой деревне», - ну, вы знаете, молодёжь часто так говорит.
Гвюдрун автоматически отметила, что Оливия этой фразой причислила её скорее к своему поколению, чем к молодёжи.
- Дело в том, что…
- Да?
- У меня такое ощущение было…
Гвюдрун очень осторожно ей кивнула, чтобы не спугнуть.
- Мне казалось, что он сам не знал, чем хочет дальше заниматься.
По инерции она кивнула снова. Это они уже слышали не раз. Ещё когда только начали свое знакомство с делом и пытались понять, что же представляет собой Хейдар. То, что он был не слишком озабочен карьерой, они уяснили достаточно быстро.
- Он вам об этом говорил?
- Нет, не так чтобы прямо. Ему нравилось учиться, вы же знаете. И он не из тех, кого из крайности в крайность кидает. Мы с его отцом в такие дела не вмешивались, это нормально, что мальчик определяется с тем, чего хочет от жизни. Захочет в ней что-то поменять – конечно. Выбор профессии не так просто сделать. Пусть подумает, попробует.
- То есть он не был уверен, что захочет продолжать образование за рубежом? – подытожила Гвюдрун.
- Мне казалось, что он отложил этот вопрос на какое-то время.
Да, всё это они уже знают. Гвюдрун с трудом могла представить себе вопрос, который они не задавали. Да что там – в саму возможность существования такого вопроса ей почти не удавалось поверить.
- Если бы он отправился за границу, то куда с наибольшей вероятностью?
Оливия беспомощно пролепетала: – В Испанию, наверное.
- Почему?
- Потому что там растут апельсины, жарко, солнце постоянно… Он говорил, что испанский язык красивый.
- За прошедшие несколько лет ничего странного не было? Никто не приходил? Не интересовался им? Может быть, были какие-нибудь странные телефонные звонки?
Оливия задумалась, как на важном экзамене. По лицу пробегали тенями воспоминания.
- Только его друзья – поздравляли меня с днём рождения, праздниками, справлялись, нет ли вестей… Ауста всегда звонит на Рождество. В общем-то, последнее время только она звонила. Каждое Рождество.
- Никто незнакомый вас не беспокоил?
- Нам многие выражали сочувствие, предлагали помощь. В том числе малознакомые люди. Но это было в основном сразу после… После того, как он ушёл. В последние годы ничего такого не было.
- Ему не приходили письма, посылки? От кого-то, кого вы не знаете?
- Нет, только пару раз прислали каталог одежды.
- И никаких звонков? Вы уверены? Например, звонивший сразу же вешал трубку, едва вы отвечали?
- Я бы вам сразу сообщила.
- Кстати… Вы не могли бы дать нам ещё одну его фотографию?
- Сейчас принесу…
Им всё равно потребуется фото для розысков в Копенгагене. Стыдно признаваться, что отличный снимок, с которым они работали в самом начале, который опубликовали в газетах и демонстрировали на телевидении, через какое-то время исчез из дела - потерялся в архивах бесследно. Если они фотографию в собственном здании не в силах найти, куда же уж им до розысков человека…
Хейдар отяготил интернет гигабайтами фотографий, но на большинстве из них были запечатлены его друзья – или он в компании друзей. Для того чтобы составить общее представление о нём и его круге общения, лучше не придумаешь, но для расследования требовалось нечто более классическое - чёткое, с лицом в фокусе.
Воспользовавшись тем, что осталась одна, Гвюдрун воровато проверила мобильник. Перед визитом сюда она поставила его на беззвучный режим, ей не хотелось прерываться на разговоры по телефону во время беседы с Оливией. Никаких сообщений.
Оливия вернулась и вложила ей в руки фотографию. Опять же – на заднем плане рядочком сидят несколько его приятелей, но Оливия правила знает: лицо крупным планом, почти анфас, улыбка лёгкая, так что не искажает черты, а главное, очень живой снимок. Ага, вон, кажись, и Ауста с Томасом попали в кадр, и Синдри.
- Спасибо. Эгилю привет.
Они ещё немного поговорили о вещах, которые не интересовали ни одну из них.
Она вышла на лестничную площадку, облегчённо вздохнула и поспешила убраться из подъезда. Господи, да пусть найдётся какой-нибудь полуразложившийся скелет, чтобы Эгиль и Оливия признали в нём своего сына и получили наконец могилу, которую смогут навещать! Почему она должна ужом извиваться на краешке дивана, едва удерживаясь от того, чтоб не крикнуть: «Перестаньте же наконец цепляться за ваши пустые надежды! Перестаньте на меня так смотреть!»? Каждый раз, оказываясь с Оливией один на один, Гвюдрун не могла избавиться от чувства вины. Вот ведь глупость, не она причина их бед. «Да, но ты не можешь найти ничего мало-мальски стоящего, чтобы прояснить судьбу их сына» - возразил внутренний голос, и Гвюдрун малодушно прибавила шаг. Да пусть благодарят Бога, что ничего не знают, с чего они взяли, будто вынесут правду во всех подробностях? Люди тешат себя тем, что поставят точку и успокоятся, да только нещадно себя обманывают; им кажется, будто достаточно собрать нужные детали, вернуться в тот момент, когда несчастье произошло, тщательно всё реконструировать – и начнётся обратный отсчёт. Будто главное - отыскать лопнувшее звено и констатировать: «Ага, вот здесь проблема». А потом взять и починить. И волшебным образом запустится машина времени, что позволят вернуться в прошлое и всё поправить. Если ищущим ответы такое озвучить, они будут яростно отрицать, но когда дойдёт до дела, они поймут: именно так всё и обстоит. Так и никак иначе. Ведь отчего другие, узнавшие правду, не могут избавиться от чувства опустошения? Они побывали возле разорванного звена, построили крылатую стрекозу-машину времени, да только она отказалась завестись, так и осталась изящным и бесполезным чудом инженерной мысли.
Ладно, шесть лет назад Гвюдрун была совсем молодой и неопытной, она могла что-то проглядеть, да и Хлинур начал пришёл в отдел всего за пару лет того, не Бог весть какой специалист, хотя отличник-выпускник, любимчик начальства и всё такое. Сейчас она не поскользнётся на том же самом, сейчас ей обязательно бросится в глаза какой-нибудь недочёт. Пусть даже ей придётся заново перерыть все материалы, опросить всех свидетелей и лично обшарить весь Копенгаген.


Рагнхильдур затушила одну сигарету и сразу же принялась за другую. На ней была мужская рубашка, заляпанная краской, и яркие шаровары. Гвюдрун и Хлинур оторвали её от покраски стен в небольшом подвальчике на Бергстадастрайти, который она обустраивала под галерею. Одна кирпичная стена уже была выкрашена в белый цвет, другую Рагнхильдур с яростным усердием превращала в угольно-чёрную – под стать потолку и её собственным остриженным под короткое каре волосам. Ведёрко с ядовито-зелёной, блестящей, как крылья жука-бронзовки, краской позволяло догадаться, что ждёт третью стену. Возле готовой стены стоял металлический стеллаж, к нему были прислонены несколько фоторабот в рамах.
- Я с ними не общаюсь, - равнодушно повторила Рагнхильдур Вильхьялмсдоттир - третий раз за последние пять минут.
Племянница Эрлы не испытывала к тёте никаких чувств и не демонстрировала никакого интереса к постигшему родственников несчастью. Попали они к ней благодаря разговорчивости домработницы, которая, как оказалась, приходилась матерью подруги Рагнхильдур.
- Да, это именно я им её порекомендовала, - согласилась она, пожимая худыми острыми плечами, готовыми вот-вот пропороть ткань рубашки. – Мать Хатлы искала работу, а они искали домработницу. Когда они сказали об этом моей матери, я обменяла их телефонами.
- А вы лично с ней были знакомы?
Стул в будущем салоне был только один и на нём лежали инструменты. И Хлинур, и Гвюдрун стояли, переминались с ноги на ногу. Только Рагнхильдур, казалось, даже не замечает никакого неудобства в том, что и присесть некуда.
- Я бывала у Хатлы, она живёт с матерью. Если они считают, что это лучший выход – спустить собак на человека, который для них столько делает, - то о чём тут говорить?
Гвюдрун готова была с ней согласиться. Женщина произвела на них обоих самое приятное впечатление. Очень сопереживала пожилой чете, ругала наглецов, для которых чужая собственность давно перестала быть неприкосновенной святыней, хвалила Эрлу, которой удаётся поддерживать себя в такой чудесной форме, Харальдура – за то, что он так бережно относится к жене, ну чисто как молодожёны, обоих супругов – за то, какие между ними трепетные высокие отношения.
- Вы считаете, что…
- Я считаю, что приличных людей надо оставить в покое, - отрезала Рагнхильдур. – И считаю, что даже подозревать мать Хатлы в чём-то пакостном – это пакость.
- Вы не слишком-то любите свою тётю.
- Я с ней не общаюсь.
Она равнодушно выпустила струйку дыма. – И не хочу общаться. Они снобы. Даже моя мать ходит к ней только из чувства долга и из уважения к своим родителям. Раз уж они удружили ей, подарив такую сестрицу.
- Они настолько неприятные люди?
- Они скучные снобы, вот и всё. Эрла прожила почти всю жизнь за границей. Я знать её не знала до пятнадцати лет. Видела только на фотографиях. Она вела хореографический класс в Лондоне и так далее. Когда она вернулась в Рейкьявик, то какое-то время пыталась поучать нас жизни. Меня – как себя вести, мою мать – как меня растить. А откуда ей знать? Своих детей у нее нет, она бы ни за что не отвлеклась от своего драгоценного балета. Зато чужих все умеют воспитывать.
- А другие близкие родственники у неё есть?
- И немало. Родные Харальдура. Тоже степенные, занудные и богатые.
- И ни одной паршивой овцы, которая способна обчистить родственников?
- В этом стаде нет паршивых овец. Я вам ничем не могу помочь. Да мне и не кажется, что их постигло такое уж большое горе. Если что из дома и вынесли, Харальдур быстро компенсирует ущерб.
Хлинур двинулся к выходу, понимая, что Рагнхильдур и впрямь не интересуется ни своими родственниками, ни их проблемами. Судя по прищуренным глазам, горящим лихорадочным блеском, по устрёмлённому на неокрашенный участок стены взгляду, все её мысли были сосредоточены на галерее.
- Давно начали дело? – из вежливости поинтересовался он.
- Буквально на днях оформили все бумаги и начали ремонт.
- Так вы – художница?
- Нет, не я. Мои подруги. Вон работы одной из них.
Хлинур сделал несколько шагов к стеллажу. Фотография девушки, чьё лицо, судя по всему, находилось в каких-нибудь пяти сантиметров от объектива – безумный ракурс, высунутый язык с жвачкой, вытаращенные глаза и наморщенный лоб. Женские груди из двух проволочных конусов. Белая лошадь из папье-маше – с тремя головами, одна на привычном месте, вторая взамен хвоста, третья на животе. Хлинур потрогал осторожно одну и вторую, потянулся к третьей, но в последний момент засомневался, нет ли тут какого фаллическо-фрейдистского подтекста, и отдёрнул руку.
- Мы давно мечтали о галерее. Фотографии, керамика, стекло. Настоящее искусство, а не попса. Тошнит уже от этой облизанной лавы в каждой лавке. Уверена, люди со вкусом уловят разницу.
- Я тоже в этом уверен. Желаю вам успеха.
Рагнхильдур рассеянно кивнула, пожирая глазами стену.


Машина летит вперёд. Старательно вверх, плавно вниз. Зелёный фон разбивается на куски свинцовой полосой шоссе. Новый девятый вал нападает на лобовое стекло. Будто это и не дорога вовсе, а дно морское - море только ради вежливости расступилось и напоминает о своём присутствии оброненными якобы невзначай волной-другой. Вот-вот сдует или смоет. Над головой - слабое потрескивание вертолёта. Вон он: мелькает справа и уходит за гряду. У кого что приключилось? Кто занемог? Дорога ныряет вниз, с холма, потом взлетает вверх. Столбы пара курятся с завидным постоянством. «Дворники» не поспевают за приливом на стекле. Зелёное, серое; серое, зелёное - вот и всё, они поделили между собой пространство. Ровная хмурь яростно хлещущего ливнем неба. Привычная к пощечинам дождей трава. Стену воды из разверзнувшихся небесных хлябей сносит шквалом. В такую погоду особенно хорошо думается.

*****

Гвюдрун повесила трубку и подумала, что у них с отцом прибавилось тем для разговоров с тех пор, как она пришла работать в полицию.
Компания поляков занималась реконструкцией здания отеля в Эгильстадире, а затем четверых из них наняли для перестройки и расширения фермы. По-исландски из этой четвёрки говорил только один. Он худо-бедно улавливал смысл простейших вопросов и мог сказать: «Да», «Нет», «Потом», «Зарплата», «Обед», «Мясной суп». Ещё в его лексиконе было слово «загулял», которым он и дал знать полиции об исчезновении товарища. Полицейским пришлось поломать голову, прежде чем они догадались, что за этим фривольным выражением стоит заявление об исчезновении человека.
Впрочем, поиски поляка завершились не в пример быстро. Через три дня, рано поутру, Йоун Бьёргвинссон, автомеханик, спустился в свою лодку, отошёл от берега и, огибая мыс, заметил в воде у скал яркое пятно. За тридцать семь лет своей жизни Йоун выучил, что такую окраску могут иметь никак не киты или дельфины, а только комбинезоны строительных рабочих. Труп, обнаруженный в Беруфьордуре, пробыл в воде дня три.
- Ну вот, у них опять происшествие… Девчушку никак не отыщут, а теперь вдобавок недалеко от Дьюпивогюра всплыл строитель-поляк.
- Мёртвый?
Она уставилась на него.
- Я хотел сказать: убитый?
- Тело у медэкспертов, но и так ясно, что в переделке он точно побывал. Отец говорит, на теле есть следы повреждений, а вот они ли стали причиной смерти – будет известно через пару дней.
- А что с потенциальным насильником? Который на минифургоне?
- Ищут. Полиция нашла троих владельцев фургонов со схожими номерами. Одного уже проверили, ему восемьдесят лет и он дальше центра не выбирается. Я подумала, что стоило бы…
- Стоп. Ты же не задействована в поисках девочки. Ты расследуешь дело о том, как некая шутница вломилась к нашей чудной паре. И самое время, кстати, съездить к ним ещё разок. Эрла не может вспомнить ни одну знакомую женщину, у которой были бы рыжие волосы. Её муж тоже не знается с рыжеволосыми. По крайней мере он так утверждает. Съездишь?
- Нет уж. Одна я к ним ни ногой.
- Они тебя не съедят! Я не могу с тобой поехать, - закипятился Хлинур.
- Почему я могу, а ты нет?
- Потому что тебя не приглашали на день рождения, а нас приглашали! За месяц! Мы обещали быть. Вовремя. Если я застряну в Гардабае… Мы искали подарок целую неделю!
Гвюдрун хотела кивнуть, но сдержалась, так как Хлинур может решить, будто она признала его правоту. На самом деле кивок означал бы лишь то, что она отлично помнит про этот треклятый день рождения. Она помнила почти каждое слово из тех рассказов, которыми Хлинур изводил её в предыдущие дни – подробный отчёт о розысках неординарного подарка для неординарной женщины, какой (по мнению Хлинура) была его сестра.
- Ты и без меня отлично справишься. Неужели нельзя проявить немного обычного человеческого понимания?
- Не увиливай от своих служебных обязанностей. Наверняка вечеринка начинается после окончания рабочего дня.
- В прошлый раз я застрял у них на полтора часа дольше, чем предполагал. Ужасно тягучий мужик. А у меня есть право на личную жизнь после работы.
- Нельзя же комкать беседу из-за того, что ты… Что ты там собирался делать после работы? Какие такие планы нарушил Харальдур? Кажется, ты собирался смотреть телевизор?
- Что я делаю в своё свободное время – это мое дело, - твёрдо заявил Хлинур.
- Делай на здоровье.
- Ты красишь волосы?
- Нет. Меня устраивает мой цвет. Когда буду красить, точно не выберу рыжий цвет. И точно не буду пользоваться дешёвой краской.
- А разве у женщин твоего возраста не появляется седина?
- А разве мужчины твоего возраста не начинают лысеть?
Хлинур передёрнулся. Оба на несколько секунд замолчали.
- Вполне возможно, у него есть любовница, – обронила Гвюдрун, стараясь стереть мерзкий склизкий след, оставшегося на душе от упоминания такого неизбежного ужаса, как седые волосы. - У Харальдура.
- Вряд ли, он обожает жену и вообще из породы подкаблучников.
- Такой мужчина и должен стремиться иметь любовницу, - убеждённо возразила она. – Как и вообще любой мужчина его лет. Не поверю я, что он до умопомрачения обожает свою сушёную приму.
- Как бы то ни было, мне пока не удалось с ним поговорить наедине, а при жене он не будет откровенничать, - с ноткой недовольства отозвался Хлинур. То ли припоминает покушение на его свободное время, то ли оскорблён поклёпом, возводимым на весь мужской род.
- Возраст женщины установили?
- Молодая. Европейка, скандинавского типа. Стрижка – до плеч. Изначально у неё были русые волосы. В розыске не числится ни одной женщины, подходящей под это описание. Я просмотрел записи программ за выходные – в новостях ничего, что могло бы относиться к делу. За минувшие две недели побегов заключённых не зафиксировано, сотрудники психушки не жалуются, что кто-либо из их пациентов отправился в самовольный отпуск. Потолкую с народом, может, кто из мелкой шушеры задолжал и ударился в бега. А ты…
- Нет, - отрезала Гвюдрун. – Мне надо разобраться с Гуннаром и парочкой, которая несколько лет назад осела в Дании.
- Кстати, как всё прошло? У родителей Хейдара? Ты же не стало их будоражить слухами?
Она покосилась на фото, которое ей вручила Оливия. Хейдар сидит на газоне. Землянично-круглое лицо выражает полнейшее довольство жизнью. Синдри щурится на весеннее солнышко. На заднем плане крохотные Томас и Ауста уходят, держась за руки.
- Посмотрим, что ответят наши датские коллеги и исландское землячество. Гуннар дал подробное описание человека, которого видел в баре. Ничего необычного он не заметил, разве что говорил его собеседник не слишком много, больше слушал, но с возрастом все приходят к выводу, что надо меньше молоть языком. По его словам, выглядит Хейдар – или тот, кого он принял за него, - замечательно. Процветающим выглядит. Лёгкий загар. Стильные шмотки. На левой брови – пирсинг. Я посмотрела в интернете – самостоятельно бровь не проткнёшь, там много нервных окончаний…
- Мда? Кого это останавливает? Моя племянница проколола ухо у подружки. Хочешь опросить мастеров? Попросить датчан составить список салонов по Копенгагену и поспрашивать, у кого за последние шесть лет были в числе клиентов ребята, пожелавшие продырявить себе бровь? Да они нам памятник поставят.
- Сделать его он мог только в Дании. И он как раз укладывал волосы на правую сторону.
- Ты же не поверила? Ради Бога, скажи, что ты не поверила, - всполошился Хлинур.
Первое время она действительно верила. Они оба, что скрывать, верили. Окрылённые, мчались поговорить с теми, кто утверждал, будто видел разыскиваемого. Дотошно выспрашивали все детали. Захлебываясь слюной, обсуждали услышанное в придорожных кафе, расплескивали кофе и давились от энтузиазма хот-догами. Потом привыкли к разочарованиям. Правда, сейчас всё было по-другому. Не случайный свидетель, видевший Хейдара только на фотографии, а человек, который с пропавшим был знаком. Не слишком близко, но достаточно хорошо.
- Причём тут моя вера? Даже если я не верю в эту чудесную сказку, у нас есть свидетель. И если предположить хоть на минуту, что Гуннар не ошибся, то нам придётся взглянуть на всё под новым углом. Мы можем проверить клубы, звукозаписывающие студии... Вряд ли он переквалифицировался в строителя или повара…
Хлинур страдальчески прижал пальцы к вискам: - Стоп-стоп-стоп! Ты должна сейчас заниматься поиском нашей очаровательной взломщицы. Я не могу бегать по городу, выспрашивая, кто сделал ноги, и одновременно любезничать с супругами. Никак не могу! Ну какие тут взгляды под новым углом? Пожалуйста, отложи их ненадолго.
- Тебя разве совсем это не волнует? И даже ни малейшего желания узнать, как было дело?
- Если мы не пойдём по горячим следам того, кто взломал дом Харальдура, то и с этим случаем завязнем на шесть лет. Я понимаю: очарование пыльной старины и всё такое… Ты уже сто раз препарировала все версии, и версию о добровольном исчезновении в том числе.
- Да. И сто раз приходила к одному из трёх выводов: его затащили в машину грабители, предварительно вырубив; он добровольно сел к кому-то в машину, а то, что произошло, произошло не возле кинотеатра; никто на него не нападал, и он сделал всё, чтобы исчезнуть бесследно. Но, может быть, я предпочитала не замечать очевидного? Ведь у первых двух версий есть серьёзные пробелы, - не обращая внимания на протесты Хлинура, пустилась в рассуждения Гвюдрун. – Положим, некто ошивается возле кинотеатра, ломая голову, где бы раздобыть тысчонок пять. Тут появляется Хейдар, беспечно достаёт из сумки навороченный айпод или свой новенький мобильник – он же обещал перезвонить другу. Что может быть проще - вырвать айпод, стукнуть по голове, обчистить карманы, прихватить мобильник и смыться… Может быть, Хейдар его заметил и резко отшил. Может, попытался дать сдачи. Что-то в голове у нападавшего переклинивает, и он наносит удар. Пугается, затаскивает тело в машину, а потом обнаруживает, что Хейдар мёртв. Паникует, понятное дело. Срочно уносит ноги, а потом избавляется от тела. Камера наблюдения со стоянки ничего не зафиксировала, эта часть парковки не просматривалась. Грабителю банально повезло.
Но вот, что странно… Хейдар мог постоять за себя. Он был парнем крепким. С отличной реакцией. Двадцатитрёхлетний горячий парень. Энергии хоть отбавляй, только что на экспорт гнать. Если бы к нему привязались какие-нибудь ублюдки, если бы на него набросились, стопроцентно завязалась бы драка. Он бы сопротивлялся. Закричал. Это непременно услышали бы остальные выходящие из кинотеатра зрители. В фойе тусовались зрители, дожидавшиеся начала десятичасового сеанса. Из-за погоды мало кто околачивался на улице, но три человека стояли при входе, за стеклянными дверьми. Ещё одиннадцать человек, смотревшие тот же фильм, что и Хейдар, не испарились сразу же из зала, а точно также вышли на улицу. Наверняка, кто-то проезжал мимо, парковался… Живущие в отеле могли заметить потасовку из окон. Но никто ничего не слышал и не видел. Нет никого, кто хотя бы заприметил, дошёл ли Хейдар до парковки или направился в другую сторону.
Гвюдрун зло нахмурилась. В самом деле, вот как можно абсолютно ничего вокруг себя не замечать? Фильм оказался настолько потрясающим, что все одиннадцать человек находились под сильнейшим впечатлением и не удосужились оглянуться по сторонам?
- Наконец, смотри, Хлинур… Ни мобильник, ни айпод нигде так и не всплыли. Убийца так перепугался, что предпочёл избавиться от вещей, никак не возместив себе ущерб за стресс? Наличных при Хейдаре, считай, не было. Если речь идёт об обдолбанном наркомане, а только такой ни с того ни с сего полезет с ножом или не рассчитает силу удара, то ему плевать на риск. Попробовал хоть что-то из вещей Хейдара загнать перекупщикам. Расплатился бы ими за дозу, как только его заломало.
Хлинур без энтузиазма кивнул. Из вежливости кивнул.
Что правда, то правда. Никто за прошедшие шесть лет не упомянул о нападении возле кинотеатра, а слухи непременно поползли бы, будь то дело рук наркоманов. В прошлый раз они в два счёта вышли на девицу, которая увела видеокамеру у туристки. Требовалось всего лишь поспрашивать у нужных людей, не слышал ли кто чего. И да – третий же собеседник подтвердил: толкуют, будто «вечно пустая Хильда кинула каких-то кани». Гвюдрун уповала на то, что в случае с Хейдаром выйдет такой же сценарий. Но нет. Со временем версия о грабеже прохудилась и по другим статьям: психованный наркоман не сумел бы слишком хитро припрятать тело. Довезти до ближайшей свалки, спихнуть в океан где-нибудь за складами, не больше. Такая публика не умеет заметать следы.
- Всем может повезти, - меланхолично ответил он. – Определили труп куда-нибудь в котлован строящегося дома и дело с концом.
- Безусловно. Но чтоб настолько… Ни свидетелей, ни следов сопротивления, ни тела…
Она пролистала в сотый раз материалы. Никаких выдающихся происшествий в ту ночь. Машина сшибла столб недалеко от стадиона. Кто-то выстрелил шариком для пейнтбола в бронзовую лошадь на перекрестке Квервисгата и Сноррабрейт, у них под носом. В «Gaukur Stng» подрались двое парней. Житель многоквартирного дома в квартале от Перлана в начале ночи пожаловался на разбитое окно. Полиция приехала, но никого не нашла – до того жилец отругал за шум компанию подростков, которые бурно обсуждали свои проблемы под его балконом, чуть раньше мимо дома проплелись двое мужчин, судя по всему, один был пьян, а второй его направлял. Напротив отеля «Кабин» задержали девицу, которая пыталась стянуть в магазине на автозаправке банку колы.
- Если же его убили не рядом с кинотеатром, значит, он добровольно сел в машину к человеку, которого неплохо знал. А если так, значит, убийство было тщательно спланированным. И тут мы заходим всё на тот же круг – его друзья. Некто, у кого был мотив. Некто, кто хотел отомстить или убрать его с дороги. Некто, знающий, что Хейдару нечто известно. Некто, кто не хотел, чтобы Хейдар проболтался.
- Это могло случиться не на парковке. А дальше – твори что угодно: шоссе, учебные корпуса, дорожная развязка…
- Но что заставило бы Хейдара направиться не к машине, а в сторону дороги? Ноябрь, темно, холодно. Вечером сыпал мелкий снежок, который растаял лишь несколькими часами позже. Собачья погода. Его автомобиль исправен, значит, ему не было резона идти к автобусной остановке. А если его не затолкали и не заманили в машину? Если некто приехал по его просьбе, и он ждал этого человека, чтобы тот помог ему скрыться? Есть только одна причина уйти от кинотеатра и жилых домов - стремление ускользнуть, не привлекая внимания.
Хлинур вытянул ноги.
- Положим, он скрылся добровольно, - неохотно ответил он. - Вопросов меньше не становится. Отчего? Что заставило его бежать сломя голову? Знал ли он, уходя из дома, что не вернётся? Если знал, то почему в его поведении ничего не выдало таких намерений? Сказал отцу: «Пока». И всё прощание? Не поцеловал, не обнял. Не занервничал. Просто сказал «пока» - и вышел.
Да, Хлинур прав. И Оливия, и Эгиль, и те, кто виделся с Хейдаром в тот день, в один голос твердили: он вёл себя как обычно, ни малейшей нервозности, никаких признаков подавленности или страха. Строил планы на выходные. Улыбался.
- Ведь у него были хорошие отношения с родителями, - продолжил Хлинур, - Тем не менее он не оставил записки, не предупредил. За шесть лет – ни единой весточки. Он не из тех ребят, что способны беспечно развлекаться в Копенгагене, пока родители стены грызут от беспокойства. Если он планировал бежать, почему не взял с собой ничего из того, что могло пригодиться в новой жизни? На нём была обычная одежда – заметь, не дорожная, не любимая, а самая обычная. Парень любил необычные стильные шмотки. Если ты уходишь из дома навсегда, не имея возможности взять вещи, то логичнее всего прихватить самое дорогое. Надеть футболку, при мысли о которой будешь десять лет локти грызть, если её оставишь. Намотать на шею самый тёплый шарф. Если бы я хотел уехать навсегда, то под любым предлогом надел бы свой любимый серый костюм, даже если бы мне пришлось прятать его под шортами и майкой. Но нет, он надел обычную футболку с коротким рукавом.
Дальше поехали. Лёгкая обувь, в которой никто не рискнет отправляться в путешествие. Выехать из страны незаметно он мог только морем. Если готовишься к двум-трём суткам путешествия на сейнере или сухогрузе, предпочтёшь крепкие тёплые непромокаемые ботинки. Точно не лёгкие пижонские туфли. Он оставил дома документы, хотя ничего не мешало ему положить их вместе с бумажником. Для этого не требуется дорожная сумка, их можно сунуть их в карман. Его банковская карта больше никогда не была использована. Да, на счёте у него лежало не так много денег, но всё же. Кассирша помнит, как он расплачивался. Она заметила, что в его бумажнике оставалось две купюры по тысяче. Итого имеем: парень вышел из дома без вещей, денег и документов. Как бы мне не хотелось верить в чудеса, шансов, что его путешествие не закончилось в тот же вечер, почти равны нулю.
- Мы не знаем, сколько ещё денег было рассовано у него по карманам, лежало в бардачке. Мы не знаем, не забросил ли он заранее в багажник сумку с загодя припасёнными вещами, не было ли у него тайника с деньгами или другого счёта. Что Хейдар любил больше всего? Жизнь, интернет и музыку. Что он взял бы с собой, если бы решил исчезнуть? Айпод. Памятные фотографии и нужные файлы нынче держат в интернете. А если его ждали фальшивые документы, подлинные брать с собой было бы неоправданным риском…
- Ха! Фальшивые документы, тайный счёт… Для того чтобы провернуть такой трюк, у него должен был быть сообщник – некто, кто открыл бы для него счёт на другое имя, купил бы ему новый мобильник и новую сим-карту, позаботился заранее о путях отступления, приехал за ним к кинотеатру. Сам он такое не осилил бы.
- Он чаще всего ходил в «Парадиз», но на сей раз выбрал университетский кинотеатр. Добираться что до одного, что до другого ему одинаково. Мы считали, все решил репертуар. А если дело было как раз в том, что там меньше народу? Если планируешь исчезнуть, то Хагаторг удобнее, чем Квервисгата, где выше вероятность встретить знакомых. Разве сам поход в кино во вторник, а не в конце недели не наводит на мысли?
- Не наводит. Этот триллер не шёл в других кинотеатрах. Хейдар хотел его посмотреть. Он обычно проводил выходные с друзьями. Если на уикенд была запланирована тусовка с приятелями, то поход в кино логично перенести на другой день. Кроме того, зачем ждать до пятницы или субботы, если у тебя выдался свободный вечер? Ты же помнишь показания Эгиля. Он спросил сына, почему тот идёт в кино один. Хейдар сказал, что звал с собой Оули и звонил Синдри. Оба отказались. У одного назавтра был экзамен, другой слёг с желудочным гриппом. Оба подтвердили, что Хейдар приглашал их присоединиться к нему.
- Да, но он не позвал никого другого. И это парень, который только что в туалет не брал с собой компанию! Ему должно было быть прекрасно известно, что его однокурсник валяется дома с гриппом – Синдри болел второй или третий день и отсутствовал в университете, этого трудно было не заметить. И точно также можно было просчитать, что Оули, которому приходилось досдавать хвосты, предпочтёт корпеть над учебниками, а не тащиться в кино.
- Это слишком рискованно. Оули мог отбросить одним пинком учебник и неожиданно согласиться. Что бы Хейдар тогда делал?
- Без понятия. Но рискнув, он обеспечил себе алиби.
- Сама подумай. Ты можешь себе представить, чтоб этот парень держал язык за зубами и ничем себя не выдал? Такое с ним не вяжется. Он был способен на экспромт, но не на тщательное планирование. Не на такое хладнокровное планирование. Ты готова отбросить всякую логику и всё, к чему мы пришли, только ради того, чтоб поверить, будто сможешь отыскать его в Копенгагене или Бразилии?
- Если кто-то помогал ему, то всё, что требовалось от Хейдара – выйти из квартиры и...
Гвюдрун запнулась на секунду. Полицейский психолог, который составляла психологический портрет Хейдара, была убедительна: парень не склонен к депрессиям, суициду, импульсивен, легко сходится с людьми, ему не свойственна скрытность. Она вспомнила и видеозаписи: смешлив, смеется, запрокидывая назад голову, постоянно улыбается - от уха до уха, так что круглое лицо, занавешенное с одной стороны сливочно-белыми прядями, становится ещё круглее; язык без костей.
Никто ничего не заметил. Ни малейшего признака, что он планирует сбежать, что его нечто гнетёт.
- Этот потенциальный союзник должен был обладать сноровкой, выдержкой, недюжинным опытом в таких делах, - назидательно произнес Хлин, воспользовавшись её заминкой. - Быть хорошим организатором, обладать безупречной репутацией и сомнительными связями. Ну и кто из приятелей Хейдара подходит под такое описание? Никто.
- Не обязательно… Это должен был быть кто-то, кому дорог или важен Хейдар. Настолько важен, что он готов был рискнуть, помогая ему бежать. Тот, кто обладал должным авторитетом, чтобы заставить его сбежать. Тот, с кем Хейдара связывали тесные отношения. Деловые, любовные, преступные. Тот, кому он очень доверял или от кого зависел.
- Остаётся ещё раз проверить тысячу пятьсот шестьдесят семь друзей.
- Пока что я свяжусь с этой парочкой, Бруньей и Свейнном. Проверю, где они сейчас. Чем занимаются. И слышали ли что-нибудь о том, что Хейдар в Копенгагене. Если на него наткнулся Гуннар, то он не слишком-то хорошо прятался.
- Съезди в Гардабай, - только и ответил Хлинур.


Моё солнце – зелёное.
А лучи у него всё равно разбегаются бело-золотыми прядями.
Астрономы (или наоборот – любители?) смотрят на него через закопчённое стёклышко. Прикладывают линзы телескопа к взорвавшейся звезде или сошедшей с ума комете. Лети мимо! – кричим мы, когда она проносится сквозь нашу галактику шипящим фейерверком. Я не боюсь комет, втайне я призываю их. Входите-входите, вот моя гостиная. Мне давно хочется повстречать такую гостью, но я напоминаю себе, что это неправильное желание, и давлю его в зародыше.
Моё лето – холодное.
Почему? Потому что я постоянно мёрзну от ожидания скорой осени. Слишком рискованно раздеваться. Вынырнешь из тёплой одежды, поверишь в тепло – и тебя подстережёт холод, который подкрадется незаметно. Лучше быть начеку. Возможно, если моё солнце поменяет окраску, то станет ласковее ко мне и не будет больше поворачиваться ко мне спиной.
Если бы у меня был выбор, как провести выходные, я имею в виду настоящий выбор, а не телевизор-компьютер-кроссворды, мне бы не пришлось долго раздумывать. Я хочу зависнуть над океаном недалеко от берега, чтобы ветер качал меня, как поплавок, хочу пронзительно крикнуть, возмущаясь увиденным (кто застроил мой берег?!), нагадить в воду, понять, что не боюсь высоты. Что ещё делают чайки? Иногда мне кажется, что со мной нечто похожее уже было, и тогда я выхожу на балкон и жалею, что я живу не на триста тридцать пятом этаже, а на втором, и это почти мой предел. Есть счастливчики, которые успевают выпить кофе, пока их плевок долетит до земли. Но я живу на втором.
А потому я стою и смотрю на город, который расползся вокруг меня гигантской медузой, чья хрустальная плоть окоченевает в серой дымке. По небу мельтешат вертикальные помехи дождя.

Слушайте, слушайте историю. Давным-давно по синему-синему морю плыл корабль. На нём было двенадцать отважных моряков. Высокие и румяные, отважные и статные, они не боялись волн и морских чудовищ. Они плыли не за кладами, они не хотели брать на абордаж чужие суда. В трюмах их корабля были товары не на одну сотню крон. Ароматный кофе, как тот, что пьют в самом Копенгагене. Бисквиты, с которыми этот кофе ах как хорош. Смолянистый лес, не жалкий плавун, пахнущий водорослями, а самый настоящий. Медные пуговицы, которые не стыдно пришить на одёжу из самого лучшего сукна (которого, между прочим, тоже немало в трюме).
На берегу моряков ждали красивые подруги. Может, не каждому эта подруга приходилась женой или невестой, может, не все они были верны, может, кого-то из них моряки увидели в первый и в последний раз в те краткие сутки, что стояло их судно в чужом порту. Не столь это важно. Кудрявые и пухленькие, белокожие и смуглые, смешливые и задумчивые, они жарко целовали, гордо молчали, а ещё смотрели тайком вслед уплывающему кораблю.
Синее море бывало ласково, но когда пыталось завоевать берег, тот огрызался и велел морю держаться подальше от земли. Берег знал, что часто рыбачьи лодки заигрывает морской ветер, не возвращает назад, хотя сулит богатый улов рыбы и сытый вечер, а то и два, кредит в лавке и новую ленту или даже шаль для младшей дочери. Потому море осторожно склонялось перед берегом, упираясь лбом с растрёпанными кудрями прибоя в чёрное его изножие, просило журчащим голосом. В тот раз не поладили берег с морем. Поднялись высокие волны и закрутили корабль с двенадцатью моряками, так что заскрипели мачты. Может, всё дело в том, что моряки эти не знали языка и не умели улещивать море правильными словами.
Те, кто пришёл на помощь, похоронили погибших с почестями. До сих пор о них помнят и качают головой, сожалея об их горькой участи. Сами погибшие тоже помнят о ней.
Двенадцать смелых моряков так и гуляют по побережью, вот уже вторую сотню лет.


Метелки соцветий шелковисто полощутся на ветру. Взмах вправо. Взмах влево. Овсяница машет на прощание вечеру. В пробегающих тенях, быстрых налетчиках, ей неуютно после солнечных ласк. Она льнёт к телу, робко гладит по рукам. Целый лес высотой ему по пояс, через который предстоит пройти. Наклон стеблей - бесконечные повторения друг друга, такая солидарность чарует. Наверху бурлит небо. Последний прорвавшийся сквозь низкие облака отблеск солнца вспарывает долину малиновым мечом. Всё, что попадает в эту гибельную полосу, выцветает до жалящей белизны. Миллионы гибких стволов. Миллиарды переплетений. Триллионы соцветий. В них можно запутаться и потеряться, только стоит взгляду нырнуть в этот лабиринт перекрещений. В нём подрагивают насекомые, запутавшиеся былинки.
Узкие листья.
Переливчатые колоски.
Проседающие под ногами кочки.
Звук, который идёт из металлической утробы - лишний звук, – заставляет его наклониться, нырнуть в высокотравье и прижаться к земле. Он уверен, что она спрячет в объятьях, втянет в свои глубины, но не выдаст. Земля, как и он, не в восторге от железного грохота. Земля – кормит, скрывает, рассказывает секреты. Прислушайся к её гулу: расписаны события и встречи на многие мили вокруг. Замри неподвижно – и из неё в тебя перетекут песни обо всём на свете. Её подсказки заслуживают того, чтобы касаться её тела с благоговением. Она – дом. Она – защита.
Лишние звуки съедаются звуками привычными, законными. Если застыть, то даже шорох одежды не нарушает тишины. Слышно, как растёт трава, как ручьи бегут друг с дружкой наперегонки. Теперь только река сопровождает его – лёгким шагом следует справа от него. От неё веет сыростью и накапливаемой силой. Он успокаивается: такой спутник ему по нраву. Когда ему придёт охота пообщаться с ней, он окунёт пальцы в игривую зыбь мелководья.
Длинногривые лошади разбились на несколько групп: поодаль кобыла с палевой гривой положила голову на круп вороному жеребцу, жеребята теснятся у ограды, остальные отдыхают, лежа на боку на утоптанной песчаной площадке. Он останавливается напротив них. Взгляд фиксирует каждое движения их мышц, мерные покачивания хвоста. Поворот головы, подергивание мягкими губами, приглушённое фырканье. Крупинки песка, поблескивающие на жёсткой щетине. Он подходит к ограде, тихо, мягко, - так близко, как только подпускает его их инстинкт. Уже после следующего шага он замирает, но стоящий ближе всего жеребец взвивается на дыбы и перемахивает через проволоку, не обращая внимания на уколы тока. Остальные смотрят вслед гнедому красавцу, кренящему корпус набок во внезапном вираже, мотают головой.
Вперёд, выше. Яркая поросль с ним согласна. Она тоже карабкается вверх по склону, прорезанному поперечными и продольными морщинами, хотя и выдыхается где-то посередине. Остановится невозможно. Он и не думает останавливаться; он отучился рассчитывать, хватит ли сил на обратный путь, так как больше не задумывается, будет ли возвращение или он идёт только в одну сторону. Удовольствие от того, что ноги несут его вперёд, разливается по всему телу. Если он остановится, то его разорвёт изнутри на куски, если он не насытится удивлением от того, что дарят новые повороты пути, если не напьётся новых закатов, то тоска изъест его внутренности. Обычно погони за горизонтом хватало; отчего ж горизонталь кажется ему недостаточной? Его всё сильнее манило наверх. В самом деле, куда ещё, если знает, что другие дороги никуда не приведут его?
За полями, расчерченными каналами, так маняще близко, - склоны, которые меняют цвет, стоит только моргнуть. Взгляд цепляется за первый уступ, у самого подножия, затем – за следующий... Чуть выше – клочья травы. Ещё выше – расщелина. Эти метки хочется перебирать снова и снова. Не отвести взгляда, как не старайся. Выше, выше, выше! В прорехе между двумя склонами третий – посиневший от льда. На вид – протяни только руку, но он знает, что это обманчивая близость. До обетованной горы пути несколько часов, до пика – добрые сутки. Искушение сорваться с места и лететь к заветной цели, напролом, позволяя высокотравию ухватывать арканом, нарастает. Шаг убыстряется. Он идёт, ощущая, что в его груди – магнит. Этот магнит притягивают синие от холода склоны в сине-белую клетку. Неприветливые, неприступные. Они - аульвы, манящие рукой и отступающие дальше и дальше.
Асфальтированная дорога, что бежит между полей, опутанных проволокой. закончилась, началась грунтовка. У изгиба дороги притаился хлев с красной крышей. Замерший трактор готовится к завтрашнему прыжку. За ними – призраки гор, оттеснённых на задворки долины в разводах белой ночи.
Моё тело развеяно там, в клубах горнего тумана. Оно – продолжение просторов вокруг. Я – скопище рассеянных в воздухе капель, взвесь ночной прохлады, эхо от эха. Вот моя суть, моё происхождение и предназначение, начало и конец. Мои ноги врастают в эту почву, моя голова задевает здешние облака. Я иду к холоду потому, что он живёт во мне, а часть всегда возвращается к целому.
На следующем повороте – одинокий дом, взирающий на пенистую реку. Под мостом - рёв кипящей сизи. Выше, выше. Справа зелёный вал. Дойти до первой расщелины. Это почти треть пути до цели. Самое важное, к чему нужно стремиться, - пройти как можно дальше, подняться как можно выше. Вторая расщелина сбегает к самой дороге. Дальше – тёмный провал, глубокая холодная синь. Там, в самом сердце голубого льда, запрятана надежно истина. Она отлита была ещё перед тем, как родился окруживший её лед, а значит, в ней есть ответы на всё. Ведь если прийти к тому, что было в начале, то ухватишь кончик бесконечной нити.
Зелёная стена, возвышающаяся справа от дороги, хранит меня от зла. От тех, кто способен пойти за мной. По её хребту течёт мягкий свет. Она подпирает небо. Считает каждый мой шаг и одобряет его. Иди, иди, говорит она. И я иду вперёд, забывая обо всём, потому что так велит магнит в моей груди. Когда мои руки станут рукавами рек, когда моё тело сольётся с телом ворона, лежащего над облаками, мы станем с тобой единым. Я догоню убегающий горизонт. Он прячется где-то за гранью, занавешенной чередой серых хмурых облаков. Мне покорится вершина, которую я до сих пор не нашёл. Я твой.
Меня не испугают долины, не остановят разделяющие их потоки и горные цепи. Ты зовёшь меня, и я иду. Все расстояния – мои. Я вернул их себе. Они расстилаются под моими ногами, разделяют путь и покой на ровные отрезки. Ты ждёшь меня там, наверху; я знаю это, потому что если вглядеться в пятно снега, белеющее точкой на самом пике, волосы встают дыбом; потому что перед лицом гор я пригибаю голову и испытываю ужас. Ты живёшь в туманах и снегах.
Кто-то – я не помню, кто, - пытался поймать простор в маленькую склянку и сжать его до зерна, но оно вырывается, стоит отвернуться. Никто не может обмануть расстояние. Его можно стреножить только цепочкой собственных шагов, затоптать собственными ступнями, иначе оно будет ехидно поднимать голову и смеяться за твоей спиной. Никого нельзя пускать за спину, кроме необитаемой долины, можно идти лишь вослед, за пригласившим, ибо сильнее - идущий сзади. Ты – за моей спиной и впереди меня, ты накрываешь меня своим крылом, окружаешь меня звенящей тишиной. Все мои остановки – дань тебе.
Табун внизу в долине встрепенулся – лошади поднимают голову и вглядываются в далёкое ничто. Они знают. Забредшие высоко овцы замолкают, напряжённо ожидая знака, что им позволено есть или спать дальше. Они слышат.
И я слышу.
Теперь слышу.


Набережная.
Две японки, закутанные в непромокаемые одёжки до бровей, семенят словно гейши. Велосипедист вертит педали и лицо у него сосредоточенное. Спицы в велосипеде сливаются в одну серую плоскость.
Бегун в наушниках огибает прохожих с лёгкостью сокола. От одного окончания лука к другому, от красного корабля к черноокой «Харпе» и вот теперь назад. Хорошая пробежка.
Давайте сделаем вид, будто не замечаем, что столбов по краям дороги больше, чем машин на ней. Это такая ерунда. Справа горбится гора. Слева тянутся к небу чёрные струны зданий. Жёлтый подъёмный кран преображает архитектурный облик. Корабль портит линию горизонта. Город дышит.
Девушка на камнях невозмутимо читает книгу. Спустилась почти к кромке воды и села по-турецки на валунах.
Двое на скамейке целуются, и ноги парня в белых кроссовках парят над землей. Его подружка хорошо целуется.
В Рейкьявике +6.

*****

Оули Оддссон изумился, увидев её. Немудрено. Они не виделись с ним уже три года. Всё, что занимало Гвюдрун, пока она к нему подходила, - главное, чтоб он не догадался, что ей никак не придумать ни одного нового вопроса. Всё так же проблема, что и с родителями Хейдара. Где найти вопросы, которые она ещё не задавала? Они с Оули встречались раз тридцать. Созванивались бессчётное число раз. С самого начала его удалось успешно классифицировать как однокашника и одного из лучших друзей. Это значило, что он попеременно оказывался то в роли свидетеля, то в роли подозреваемого. Его просили о помощи, его пытались вывести на чистую воду, его прошлое, настоящее и только что не будущее просеяли сквозь сито с дотошностью, от которой их самих тошнило. Стоило расследованию зайти на новый круг – и Оули вызывался на дачу показаний.
Как ни странно, он не обозлился и добродушно выносил смену их тактики.
Она не могла ему дозвониться ни вчера, ни позавчера. Решила заехать, проезжая мимо его дома. Хлинур вошёл во вкус гардабайского дела – как она подозревала, из-за богемной племянницы пострадавшей. С редкостным рвением навёл справки обо всей семье, перепроверил работников службы доставки и вообще был полон энтузиазма. Кроме того, его, похоже, по-прежнему веселила мысль о том, что некто посмел нарушить покой чинных супругов. Со своей подругой Хлинур сходился и расходился на протяжении последних шести лет так регулярно, что Гвюдрун перестала обращать внимания на его сетования. Возможно, она пропустила мимо ушей жалобы на очередной приступ взаимного охлаждения между ним и Дагни.
Они столкнулись на крыльце – Оули как раз вышел покурить. Он не запустил её в дом, как обычно, а привалился спиной к косяку двери.
- Слушай, у меня друзья сегодня… День рождения. В смысле, я всегда готов помочь, но сейчас нам не дадут поговорить.
Раньше он подрабатывал экскурсоводом, и его низкий поставленный голос, напичканный грудными вкрадчиво-интимными нотками, заставлял оглядываться в поисках достопримечательностей и подозревать, что только вам и только в виде исключения он рассказывает огромную тайну.
- Чей? День рождения.
- Мой вообще-то.
Гвюдрун поздравила, глянула ему через плечо. В доме грохотала музыка. Водоворот голосов. Все сговорились народиться на свет в этом месяце. Оули поспешно ткнул и до половины недокуренную сигарету в необитаемый вазон с землей.
- Ты заходи, рад тебя видеть.
За пять с половиной лет Оули располнел, заматерел. Привычная лёгкая небритость теперь вьётся голубоватыми узорами по уже отчётливо вылепившемуся второму подбородку. Но по-прежнему носит яркие пиджаки и круглые очки, бреет наголо голову и не обзавёлся семьей. В каждый свой визит Гвюдрун знакомилась с какой-нибудь Карлой, Тинной, Тоурой, но они были с краю кадра, на периферии внимания – в том числе и внимания Оули. Гвюдрун даже сомневалась, подружки ли они ему или только борются за это звание. - Ладно, я в другой раз заеду.
- Брось отговорки. В ноябре шесть лет будет.
- О’кей.
- Новости есть?
- А если я скажу, что есть?
- Шутишь?
- Мы проверяем. Потому и пришла.
Оули взял её за плечи и мягко, но настойчиво ввёл в дом. Маленькими шажочками, подталкивая впереди себя; мягкие пальцы на её предплечьях, за спиной большое тело, влажное от испарины, тыкающийся ей в поясницу живот, запах сигарет. Они миновали просторную гостиную, напичканную танцующими, и прошли на кухню. Не абсолютное уединение – там болталось несколько парочек, звенела посуда, - но потише.
На кухонном столе, посреди стаканов и коробок из-под пиццы, возлежал толстый чёрный кот. Почти такой же крупный, как Оули. И такой же невозмутимый. Шерсть длинная. Глаза зажмурены. Усы изредка подрагивают.
- Ты мне, конечно, не откроешь, в чём секрет, но когда можно будет – расскажешь мне первому? Мне стоило пойти с ним. Пиво будешь? Ты ж сейчас не на службе.
- Расскажу.
Оули принялся размеренно рассказывать ей длинную байку, тактично избавляя Гвюдрун от необходимости придумывать вопросы.
- У него были планы уехать из страны?
- У кого нет таких планов?
- Я имею в виду насовсем.
Оули метнул на неё быстрый проницательный взгляд. Ну и ладно, наверняка уже поползли слухи. Гуннар, можно не сомневаться, постарался оповестить всех приятелей о встрече, а если кого и не успел, так пробел должны были ликвидировать его слушатели. Она могла поспорить, что он начинал разговор с каждым встречным-поперечным с интригующего вступления: «Кстати, знаешь, какая невероятная история со мной приключилась буквально на днях?..»
- Ты сама понимаешь, что говорить, желать и делать – разные вещи. Конечно, на словах все были готовы рвануть покорять мир. Только могу себе представить, чтоб он променял Рейкьявик на какой другой город. Пока отсюда не вырвешься, даже не сознаёшь, насколько он тебе осточертел и как ты им пропитался. И даже не в том суть… Ты же знаешь, как Хейдар ездил в Швецию?
- Наверное. Не помню, - качнула головой Гвюдрун, присев на краешек стола.
- Понимаешь ли, он до этого не летал никогда. То есть только внутри страны, но никогда так, чтоб на больших лайнерах и за границу. Это было за год до того, как он пропал. А тут две недели разговоров было только что о предстоящей поездке и о фестивале, на который он, собственно, и подорвался.
- И что же?

Машина мчалась к Кеплавику со скоростью, которая казалась Синдри граничащей с недозволенной. Окна открыты, из каждого торчала чья-то голова. Флагом развевался розовый шарф Хейдара. Ветер в лицо не давал дышать, но они умудрялись ещё и орать довольно стройно песню. За ними ехала ещё одна машина – в ней был второй отряд провожающих.
- Я не выспался. Боже, как же я не выспался!
- Мы вообще не ложились. Собирали сумку, - обернулся к нему Хейдар. По порозовевшему лицу было видно: будь вещи собраны заранее, он всё равно не смог бы заснуть. - Лучше не ложиться, чем спать два часа. Самое последнее дело - спать час или полтора. Я смогу выспаться в самолёте. Хотя… нет, проспать самое клёвое… Оули, можно же будет выспаться?
- Да всё нормально, только при взлёте закладывает уши. Неприятное ощущение, у меня каждый раз кошмарно болит вся челюсть и за ушами ломит. Аж до треска.
- Вау! Вон какой красавец взлетел! – ахнул Синдри.
- Это, видимо, рейс на Нью-Йорк, - скучающим тоном заметил Оули, который накануне изучал таблицу вылетов.
- Кеплавик, Гриндавик, Вогар… Рейкьявик, Торлауксхоп в огне… - продолжал самозабвенно мурлыкать Бьёсси, любитель всякого музыкально старья, вдохновлённый дорожным указателем. – Вы все, вы все, вы все – умрёте…
- Привези мне что-нибудь из этих… как там звать их писательницу?
- О, горе тебе, еретик! Да онемеют твои уста! Прекрати сейчас же кощунствовать! Не слушай его, Хейдар, ты должен притащить ему шведской настойки. Этой, что на травах… вылетает из головы название. И мне, и ему, не слушай дуралея. Синдри, молчи.
- Сам помолчи, на хрен тебе отрава, от которой несёт веником?
- Так ты мне позвонишь, как прилетишь?
Ауста держалась наиболее деловито и даже принялась командовать: как доставать сумку из багажника, куда идти. Хотя она перепутала выходы, всё равно никто кроме неё не предпринимал ничего, чтобы наконец найти нужный гейт, так что не будь её, они так и проторчали бы неделю на стоянке.
- Сколько ты будешь в пути?
- Ты имеешь в виду, сколько он будет болтаться в воздухе? Эй, сколько тебя будет трясти от страха?
Хейдар благодушно поднял средний палец, взмахнув рукой в его сторону.
- Не забудь – сразу из аэропорта позвони или пришли сообщение, - Ауста боялась летать, и в её представлении самолёт был разновидностью русской рулетки. Пятьдесят на пятьдесят – долетишь или разобьёшься. Хейдару так и не удалось убедить её составить ему компанию. Она отнекивалась, с солидным видом рассуждая о ремонте, который затеяли её родители, вся такая в заботах, но каждая собака знала: она просто трусит.
- Оули! В Стокгольме большой аэропорт?
- Там есть указатели. Если ты не разучишься читать за то время, что будешь дрожать за свою жизнь, то они выведут тебя к людям.
Их компания мешала проходу других пассажиров. Уже проходя на посадку, он обернулся и помахал им – торжествующий и пьяный от собственной отваги покоритель дальних стран, одетый со всем исландским шиком, лопающийся от гордости и сияющий, как пятилетний ребёнок.

- Это было нечто. Реально нечто. Его провожали вдесятером. Так, будто он на три года как минимум уезжает. И он сам прощался со всеми так, был взбудоражен так, будто нас несколько лет не увидит. Заметь, мы все попёрлись в Кеплавик по собственному почину. Типа – ну а как иначе, как не проводить друга? Это было вроде как самой естественной вещью на свете - как и то, что все были в курсе его дел. Даже не просто в курсе, а варились в том же котле. Если бы он реально собрался подорваться за границу, будь уверена: пол-Исландии занимались бы тем, что обсуждали погоду в месте его прибытия, собирали чемодан, передавали приветы тамошним приятелям, распечатывали схемы аэропортов и делились опытом путешествий.
- Его мать говорит, что он не очень понимал, хочет ли учиться дальше.
- Может и так, - пожевал по-африкански толстыми губами Оули.
- Это отчего? У него же ладилось.
- Ну да.
- Тогда с чего такие разговоры шли?
- Да ему больше нравилось звук делать. Быть в самой гуще тусовки, что его интересовала, да и вообще. Я тебе говорил уже: чует моё сердце, он бы в итоге работал в каком-нибудь мелком баре.
- И никаких амбиций? Сколько зарабатывает, скажем, менеджер по интернет-проектам, сисадмин или проектировщик, и сколько – звукооператор?
- Насрать ему было на амбиции. Насчёт заработать, тут я б с тобой поспорил, да не в том суть. Да за одно удовольствие поработать на Аэрвейве он бы сам отвалил любые деньги. Ты же говорила с Йоуном: Хейдар отлично чувствовал звук, для него пульт был инструментом не хуже гитары или клавиш. Было у него настоящее чутьё – на любой площадке, с любыми ребятами. Потому он мог допоздна таскать на своём горбу аппаратуру, ловить кайф от саундчека и плевать на мысли о перспективах. Ему нравилось возиться с прогами для звука, но чтоб погрязнуть в такой вот рутине, как я, - это вряд ли. Мне моя работа по душе, но то - я. Вон, кстати, видишь - мой босс.
- Он же не только этим зарабатывал. Делал сайты. Ещё разные услуги. Скажи честно, ты не замечал, чтобы перед исчезновением у него объявились деньги?
- Он за ними не гнался. Один раз только сказал, что неплохо бы срубить как следует бабла. Но Хейдар тогда бухой был, не в счёт.
- Оули, ты сам говоришь – шесть лет почти прошло. Если что за ним водилось, то хватит его покрывать. Если он намекал, если он обмолвился, что нашёл способ подзаработать …
- Это ты к чему?
Грохнула музыка. На кухню втанцевалась девица лет тридцати пяти, в каждой руке по стакану, на голове карнавальный цилиндр из фольги. За ней протиснулся её спутник и высокий бородач в чёрной майке. Он перехватил взгляд Гвюдрун. Она приветливо кивнула и снова повернулась к Оули.
- Он подрабатывал чем-то незаконным? – прокричала Гвюдрун ему на ухо.
- Что?
- Чем-нибудь незаконным он промышлял? Чем-нибудь таким, что могло ему выйти боком?
- Неее. Ты уже сто раз спрашивала.
- Я знаю. Ты сто раз отвечал нам: «нет».
Оули с досадой перевёл взгляд на потолок.
- Ты не там копаешь. Он чист. Ладно, мне надо отойти ненадолго. Ты пока не скучай.
Она переключилась на пиво. Атаковать Оули снова бессмысленно. Он не в управлении на допросе, захочет – и вообще больше не слова ей не скажет.
Девушка в короне перетащила себе на руки кота.
- Кто у нас такой симпатяга? Кто у нас такой жирненький?
- Правильно, убери его отсюда, разложил свои яйца на столе, - отозвался её спутник с хвостиком жидких волос.
- А ты кто? – поинтересовался бородач дружелюбно.
- Я к Оули пришла, - уклончиво сказала Гвюдрун.
- Хочешь потанцевать?
- Хорошо, - прокричала Гвюдрун.
Вряд ли она что-то выцедит из этого вечера, да она и не ожидала. Они прошли в гостиную. Очень подходящий саундтрек. Она обняла его за талию.
- Ты не его подружка.
- Точно. Мне с ним поговорить надо было.
- Бывшая?
- Нет.
- А. Ты сказала – поговорить.
- Мало ли о чём люди разговаривают.
- Ты тут один?
- Да. А ты?
- Да.
- Поехали ко мне?
- Ты Оули давно знаешь?
- Сто лет.
- И со всеми его приятелями тусуешься?
- Вроде того.
- А Хейдара ты знал? Невысокий такой, круглолицый, серые глаза. Хейдар Эгильссон.
Пол поплыл. Пива оказалось слишком много. Зато блаженное умиротворение. Она уткнулась в тёплую шею.
- Дай-ка припомню… Нет.
- А ты далёко живешь?
- На Мельгерди. Так поехали?
- Может, позже.
- Меня Сигурйоун зовут.
В самом деле, выходные же. Прошлые она угробила, так хоть сейчас можно насладиться жизнью. Остальное подождёт. На тридцать километров вокруг все танцевали, любили, флиртовали, мечтали, завидовали, злились, радовались, плевали на всё с высокой колокольни, держали в ладонях момент и грели его теплым дыханием, как новорожденную бабочку.
- Ты куда-то спешишь? Ты же не уходишь?
Она прислушалась к себе. – Нет.
- Слушай, а этот, про которого ты спрашивала… Он не на Тунгата часом живёт?
- Нет, - вяло возразила Гвюдрун, чувствуя, как плывёт голова.
- У него ещё сестра дурная такая?
- Нет, у него нет сестры.
- Но он же приятель Эйнара?
- Хрен его знает.
- Вот я и говорю: у него сестра совершенно без тормозов.
Заиграла новая песня.
- У него нет сестры.
- Вот упрямая. Смотри, как свет превращается в звезду… - интимно прошептал он ей в ухо. Гвюдрун посмотрела на фонарь за окном и кивнула.
- А где здесь туалет?
- Пойдём, покажу.
Он куснул её в плечо. – Возвращаться будем?
Она пожала плечами. – Погоди, кофту возьму.
Над крышами дрожал колокольный звон.
Стекал к набережной.
Из машины им приветственно помахали рукой взъерошенные мальчишки, держащие путь вниз в центр. За ними протянулся шлейф тяжёлого рока. В городе разбила лагерь пятница, вечер.
А завтра будет суббота. Не выбрасывайте ваши билеты.


Лора инстинктивно прижалась к стене, когда навстречу ей по коридору пролетела стайка мальчишек. С тревогой вгляделась в дальний угол, где, похоже, зарождалась проказа или драка, автоматически поискала глазами кого-нибудь из учителей, старших, которые могли бы навести порядок, - и с унынием вспомнила, что именно она и есть тот самый старший.
Стать педагогом, оказаться в школе – то был её самый страшный кошмар. По иронии судьбы детей она боялась и не любила, терпеть не могла говорить перед аудиторией, если та состояла более чем из двух человек. Скрупулёзностью и усидчивостью тоже не обладала. Даже собственные школьные годы не оставили у неё приятных воспоминаний. Лора была из тех девочек, что всегда страстно ждут, когда же закончатся занятия и даже переменки. На переменах она старалась превратиться в невидимку, и с постоянной тревогой ожидала, что сейчас к ней кто-нибудь подойдёт. Нет, её не дразнили, не унижали, но присутствие большого количества чужих людей, неважно, взрослых или сверстников, выбивало её из колеи. Ей хотелось домой, в уют своей комнаты, к любимым куклам со светлыми шелковистыми локонами, к мягким игрушкам, заботливо рассаженным в подушках, к фломастерам, шеренгой верных солдатиков растянувшихся на столе. Она мечтала раскладывать по местам кукольное приданное, снова и снова расставлять игрушечный сервиз. В тишине, неторопливо. Дни, когда не нужно было идти в школу, становились для неё праздником, каникул она ждала с замиранием сердца.
Самым большим подарком была, конечно, болезнь. Если Лоре удавалось заболеть, то её ожидала неделя рая. Можно было вообще не выходить из своей комнаты, тонуть в мягкой постели, прижимать к себе плюшевого лося, брать из маминых рук кружку с горячим молоком и читать книжки. По вечерам, засыпая, Лора с надеждой прислушивалась к своим ощущениям, надеясь обнаружить хоть малейший признак того, что она заболевает. Если ей казалось, что у неё першит горло или стреляет в ухо, она старалась полностью сосредоточиться на этом предвестнике хвори - вроде как раздувала тлеющий трут. Она с напряжённым интересом читала попадавшиеся ей на глаза статьи о болезнях, потому что это расширяло её возможности: как многих симптомов она могла бы не заметить, потому что даже не знала о них! Благодаря этим статьям она усвоила, что лёгкая боль за грудиной может предвещать сердечный приступ, комок в горле грозит обернуться признаком проблем со щитовидной железой, а колики – язвенной болезнью.
Лора хорошо училась. Она была девочкой застенчивой, медлительной и послушной. Хотя иногда она не успевала что-то записать, так как слишком старательно выводила буквы и слишком уж сжимала карандаш, низких оценок у неё не бывало. Самым страшным её кошмаром было невыполненное домашнее задание, и она нередко вскакивала среди ночи в холодном поту, вообразив, будто забыла подготовиться к математике или истории. Именно страх заслужить неодобрение учителей и заставлял её зубрить параграф за параграфом, прилежно переписывать примеры из учебников.
Увы, мать Лоры работала учителем в школе. Не в той, где училась Лора. Да разве в этом дело? Каждый день, возвращаясь с работы, мама рассказывала своему мужу о том, как прошел день, и Лора знала, кто из маминых учеников был прилежен, кто пытался схитрить, кому грозит переписывание контрольной. Вера Каммингс любила свою профессию. Могла говорить о ней часами. Женщина строгая, преданная своему делу и справедливая, она считала, что отношение к дочери должно быть таким же, как к другим детям, а к любому из учеников – как к своей дочери. Иногда Лоре казалось, что школа вползает в её дом и их кухня или гостиная превращается в классную комнату. В самых укромных уголках поселялся запах мела, раздевалки, новых учебников.
Когда Вера умерла, отец стал смотреть на Лору с надеждой; ей предстояло стать такой же замечательной, умной и справедливой женщиной. Вряд ли он ожидал, что дочь пойдёт по материнским стопам, но на всякий случай Лора поспешила сообщить ему, что намерена изучать химию – от одной мысли, что предстоит проверять домашние работы или наводить в классе дисциплину, ей становилось дурно. Успеваемость у неё была хорошей, она усердно готовилась к экзаменам и верила, что у неё всё получится. Может, и не с блестящими результатами, но без особого напряжения. Это означало бы, что она наконец-то сможет делать то, что захочет, а не высиживать в ненавистной школе.
И тут появился Никки. Он проучился вместе с ней пять лет, и они никогда не замечали друг друга до того школьного спектакля, на котором Лора помогала с декорациями. Так у неё появился первый мальчик. Никки был красивым и умным. Он водил её в кино, и они целовались перед её домом. Он писал Лоре смски, от которых кружилась голова, и она впервые в жизни подумала о начале нового семестра без отвращения и даже с примесью нетерпения. А после каникул он с такой же жизнерадостностью принялся проводить время с Кайлой Симмонс. Лора не стала выяснять, что же произошло. Не предприняла никакой попытки поговорить с ним. Просто продолжила ходить в школу, делая вид, что ей всё равно. Она старательно избегала встреч с Никки, потому что ей казалось, что она сгорит от стыда и необъяснимого чувства вины, если столкнётся с ним в коридоре школы. Если же встреча была неминуема, она опускала голову так, чтобы её светлые волосы занавешивали лицо, съёживалась и старалась проскользнуть мимо него как можно быстрее и незаметнее.
Это не значит, что ей на самом деле было всё равно. Вместо того чтобы готовится к экзаменам, она ревела. Лежала в постели и всхлипывала, а потом старательно умывалась и замазывала лицо косметикой. Она читала книжку – и плакала. Принимала ванну и плакала. Гуляла с собакой – и плакала. Вяло ковырялась в тарелке, которая становилась для еды транзитным пунктом между плитой и мусорным ведром, и делала вид, что не плачет. Тогда на Лору впервые накатила апатия, которая оказалась уютной, как войлочный кокон. Оказалось, что не волноваться до дурноты за контрольные – это упоительно прекрасно. Можно просто игнорировать их. Оставлять за границей своего внимания. Напряжение спало.
Когда отец увидел её результаты, то вспылил. Катастрофа была полной. Единственный вариант, который забрезжил на горизонте, – занюханный колледж в нескольких часах езды от дома. Лора заранее решила, что никуда не поедет. Она не хочет там учиться. Будет сидеть в своей комнате и доживать безрадостно остаток своей никчёмной жизни. Поэтому она ответила, что не приедет на собеседование. Известие об этом застало её отца в командировке. Он сказал, что после его возвращения они поговорят. Ну и пусть.
Она что – хочет остаться неучем? С чего это она опустила руки? Нельзя плыть по течению. Да соберись же! Откуда у тебя эта апатия? Лора собиралась быть твёрдой. Она собралась высказать всё, что так долго репетировала у себя в комнате, но вместо этого только пискнула: «Папа, ты неправильно понял, конечно, я поеду, я имела в виду, что …» И путаные жалкие оправдания.
По здравому размышлению Лора решила, что отъезд из дома, куда бы то ни было, для нее – подарок судьбы. В колледже её никто не будет теребить. Там все самостоятельные и делают, что хотят. Именно там она сможет избавиться от влияния отца, собраться с силами и спокойно, но твёрдо заявить ему – в письме или телефонном разговоре, - что она бросает учёбу. Она теперь взрослая. Если она не будет видеть перед собой грустных папиных глаз, ей удастся выдержать его упреки и уговоры, снести огорчение. Он не сможет повлиять на её решения, она больше не пойдёт на поводу у своей любви к нему. Теперь она будет делать то, что хочет. Остаётся только обжиться на новом месте, накопить душевных сил, укрепиться - и тогда можно будет объявить миру о своём решении.
Она устроилась на работу в библиотеку, на несколько часов в день. В свободные минутки сидела с книжкой, но по большей части смотрела в потолок и мечтала о том, как бы оказаться в прекрасном будущем, где ей будет по-настоящему хорошо. Это прекрасное будущее рисовалось ей смутно, она не очень понимала, как оно должно выглядеть, но оно разительно отличалось от того, что было сейчас. В преддверии важного шага Лора вяло ходила на лекции, спустя рукава выполняла задания и проявляла так мало интереса к жизни сокурсников, что спустя пару недель на неё все махнули рукой, и она оказалась в том же вакууме, что и в школе. Сама она сердилась: как это никто не может понять, что она здесь временно? Зачем приставать к ней с глупостями вроде общих развлечений и эссе по литературе, если она всё равно уйдет через месяц-другой? Она не могла вспомнить практически ни одного слова преподавателя: все лекции казались ей одинаково скучными, тянулись томительно долго, она слушала их вполуха, как фон, а сама в это время рисовала в тетради, дремала с полузакрытыми глазами или плавала по волнам тягучих размышлений о том и о сём. Потом собирала тетради, карандаши, подхватывала рюкзачок и быстро шла прочь из аудитории.
Неудивительно, что к концу первого семестра её попросили явиться к декану. Лора шла к нему с колотящимся сердцем, но при этом испытывала облегчения. Вот и хорошо. Ей объявят об отчислении, она притворится огорчённой, послушно соберёт вещи и съедет из общежития. Снимет квартирку на скопленные за эти месяцы деньги и перейдёт на полную ставку на работу в библиотеке. А потом начнёт искать способ найти своё место в жизни.
Декан принял её любезно. Усадил в кресло, предложил минералки. Вместо того чтоб упрекать, отметил её скромность. К разговору об её успеваемости подошёл с гримасой, говорящей о том, что его неприятно задевает необходимость произносить в её адрес хоть слово неодобрения. «Лора, я, кажется, понимаю, в чём секрет ваших затруднений, - интимно понизил голос он. – Вы из тех девушек, что не переносят схем и рутины. У вас особое видение вещей, это очевидно из вашего последнего реферата. Вы умеете находить нестандартные решения. Конечно, учебный процесс вызывает у вас подсознательный протест. И мне кажется, я нашёл выход. Вы могли бы поменять ваш учебный план и куратора в соответствии с вашими способностями».
Лора растерялась. Недавние рефераты она писала в последнюю ночь, используя первые попавшиеся под руку источники, так как времени разыскивать в библиотеке и штудировать нужные книги у неё не было, как не было и желания. Одну из этих работ она уже получила назад с разгромным комментарием преподавателя и равнодушно ждала такой же участи для остальных. Каждая красная пометка на полях её работы приближала день, когда она уложит свои чемоданы. Но декан только что произвёл её из отстающих в таланты, и Лоре не хотелось слишком быстрого обратного превращения. Было приятно на несколько минут притвориться, будто она действительно в чём-то столь оригинальна, что стандартные учебные программы слишком тесны для неё. Декан говорил и говорил, Лора оживилась и кивала, вставила несколько замечаний – наобум, блёклых и плоских, но декан воспринял их несоответствие теме разговора как подтверждение её неординарности и заговорил ещё горячей. Когда Лора вышла из его кабинета, то оказалось, что она теперь специализируется на чём-то совсем другом и куратора ей тоже поменяли.
Воодушевление, которое Лора неожиданно испытала в конце того семестра, помогло взойти щедро посеянным деканом семенам тщеславия. Вера в свою одарённость не засохла сразу же, не была погребено под уже ставшим привычным для неё безразличием. Это заверение было на вкус пряным, приятным, дразнящим. Его хотелось посмаковать, подержать во рту. Заворожённая новым острым ощущением, она прилежно отзанималась следующие несколько месяцев, сделала кое-какие успехи, и опомнилась, что занимается педагогической психологией только тогда, когда это оказалось её специализацией. Неприятно поражённая своим прозрением, Лора утешала себя тем, что никто не заставляет её продолжать идти по этой стезе. И уж тем более она не обязана становится учителем. Можно, конечно, было заупрямиться и уйти, но момент для этого был каким-то неподходящее: она вошла в ритм занятий, на работе дел было невпроворот из-за модернизации читального зала. Девушки, живущие в одном с ней общежитии, стали относится к ней как к своей, приглашали на вечеринки и делились с ней соображениями насчёт того, как сэкономить на стрижке и где купить подешевле классную кофточку. «Никто ведь не мешает мне побить баклуши в колледже ещё несколько месяцев, расслабиться и пожить в своё удовольствие», - сказала себе Лора. Бросить всё и устроиться на работу она всегда успеет, а пока нужно лишь притворяться, будто она и в самом деле собирается стать педагогом, будто она любит детей и хочет проникать в тайны психики этих сопливых недоносков.
Месяцы превратились в полгода, полгода – в год… Отец, к которому она приезжала на каникулы, казался умиротворённым, больше не задавал вопросов, растравливающих в ней чувства вины, и даже казался немного повеселевшим. В доме установился благодушный мир. Лора оставалась себе на уме, но получила долгожданную свободу от чужих беспокойств по поводу её судьбы, вечера не омрачались грустными отцовскими взглядами, ей не нужно было мучить учебники, и Лора грезила о том, как переведётся в другой колледж и начнёт всё с начала. Время шло, а подходящего момента так и не представилось.
А затем появилась программа по обмену. Ей сказала об этом приятельница. За ланчем, на бегу. Она может поехать в другую страну, если захочет. Лора кусала в нерешительности пальцы. Ей всегда хотелось попутешествовать. Не слишком далеко, не слишком экстремально, стандартный набор стран: Франция, Италия, Греция, может быть, Лондон. И вот представляется такая возможность. Ей придётся лишь написать заявление и несколько недель поучить тамошних ребятишек английскому языку. Занятия с носителем, вот как это называется. Ей обеспечивают жилье и даже платят зарплату, так что она считай даром может посмотреть мир. Отличный заключительный аккорд, если подумать. После этого – с паршивой овцы хоть шерсти клок – она может заняться своим образованием по-настоящему. А пока – здравствуй, Париж или Рим! И Лора подала заявление.
Её с радостью приняли в программу. Она не слишком переживала: страны вроде Анголы и Мексики в список не входили, так что опасаться было нечего.
И тут случилось непредвиденное. Невесть какими путями её заявление попало в руки того, кто решил, что она должна отправиться в Исландию. Лора пребывала в замешательстве. Она ничего не знала об Исландии. Интернет подсказал, что там холодно и зимой очень короткий световой день. А ещё, что там есть Голубая Лагуна и в местные клубы повадилась ездить светская тусовка из Европы и США. Конечно, это идёт вразрез с её планами, но… Лора запереживала, что если она откажется, то её сочтут ненадёжной и легкомысленной, снабдят её анкету какой-нибудь чёрной меткой (наверняка у них есть специальный значок для забракованных претендентов!) и она не поедет вообще никуда. Остальные отправятся смотреть мир, а она вернётся домой, потерпев поражение. Её подружки разъедутся, потом будут гордо демонстрировать фотографии из далёких стран, а ей останется жалко улыбаться и молча выслушивать их восторженные рассказы. А Исландия с её вулканами и неизведанностью казалась экзотичной, немного опасной, и Лоре нравилось представлять себе лицо своей приятельницы, когда ты услышит, куда она направляется. Отец посмотрит на неё с уважением, стоит ей объявить о своём отъезде. Разве ей самой не будет приятно, что она покорила такую вершину? Лора скрестила пальцы и согласилась.
Только приехав на место, она поняла, как ужасно ошиблась. Во-первых, её направили не в Рейкьявик, а в какой-то крохотный городишко, название которого она до сих пор не могла выговорить. В нём насчитывалось несколько сотен жителей, и потому местные жители на полном серьёзе считали его большим городом. От пронизывающих ветров она ходила с постоянным насморком. При виде главной улицы у неё вытянулось лицо. Вся её хлипкая обувка оказалась совершенно излишней в местечке, где половина дорог были грунтовыми, а зимой снегу наваливало чуть не по пояс. Каблук её лучших туфель сломался, застряв в этой поганой овечьей решетке. Добраться до столицы? Ха, это оказалось делом гиблым. От унылых и неприветливых пейзажей у Лоры началась депрессия. А главное, её ни на минуту не оставляли в покое. Хотя она и приходила в ужас, оказываясь наедине с собой в четырёх голых стенах, которые её работодатели называли (по-видимому, совершенно искренне) уютной квартиркой, но приглашения на учительские посиделки, танцы или в бассейн заставляли её чувствовать, что она всё время на виду. Она попыталась украсить своё жильё – отчаянный жест, обречённый на провал, - прихваченными с собой скудными вещами, но содержимое двух чемоданов растаяло в двух просторных голых комнатах без особого труда, не переборов холодного аскетизма.
Лора никогда ещё не была так несчастна. Только здесь, на скудном берегу, сдобренном лишь чахлой тундровой порослью, она осознала, как долго плыла по течению, поняла, что позволила заманить себя в ловушку. И вот: она получила ненавистное ей образование, должна заниматься ненавистным ей делом, стоять по несколько часов в день перед некрасивыми, щекастыми и бледными детьми, изображать энтузиазм и симпатию, поддерживать беседу с коллегами, которые смотрели на неё с дружелюбием, кивать каждому встречному на улице, потому что каждый приходился родителем какого-нибудь ученика, молочником, бакалейщиком, соседом… Хуже всего было то, что она сама виновата в своих бедах, целиком и полностью. Никто не мешал ей сразу же покончить с притворством, воспротивится уговорам отца, не покупаться на лесть декана и не оттягивать с решительными действиями. Быть, наконец, не такой амёбой, когда её спрашивали, не соизволит ли она отправиться к чёрту на рога. Ей просто не хотелось расставаться с комфортом. И вот итог!
Коллеги говорили, что детям она нравится. Ученики действительно вились вокруг неё стайкой, но она вздрагивала, заслышав их смешки, так как всегда принимала их на свой счёт. Она вовсе не была уверена в том, что ей не смеются в лицо, ведь она не понимала языка, и любой из этих мелких шкод мог наговорить ей гадостей, глядя в глаза с очаровательной улыбкой. Где гарантия, что именно так и не происходит? Входя в класс, она отгораживалась маской – улыбкой вежливой, но не доверчивой, внимательной, но не располагающей к сближению. Работа сама по себе была нетрудной, но после каждого урока она чувствовала себя так, будто вышла после смены со сталелитейного завода. Истерзанная подозрениями, ожиданиями подвоха или провала, мучимая перед каждым уроком тошнотой или спазмами в животе, она во время занятия не видела и не слышала почти ничего, плавая в липком ужасе. Выходя на улицу, она расправляла плечи и в течение нескольких минут чувствовала себя школьницей, отделавшейся от ненавистной учёбы, расслаблялась, расцветала – но тут же спохватывалась, что у неё снова мерзнут пальцы, а идти ей, кроме как в неприветливый холодный дом, некуда. У неё отсрочка до утра, а назавтра всё повториться сначала. Она с тоской сидела перед телевизором, пересмотрела все фильмы на английском языке из проката, перечитала все книги, которые привезла с собой. Подруги писали ей бойкие письма – и да, в обращённых к ней вопросах читалось благоговейное уважениё, ещё бы, на краю света! - но Лора чувствовала себя после чтения их посланий ещё хуже. Она не могла потерять лицо и признаться в том, как ей плохо, как ей одиноко, и от этого её одиночество усугублялось. В итоге она почти забросила переписку и избегала заглядывать в почтовый ящик. Вымучивать из себя бодрые, насквозь лживые ответы было так же тяжело, как изображать ревностного педагога.
Она мечтала о побеге, как подростки мечтают о первой любви. Так, как раньше мечтала об окончании школы. Когда ей становилось совсем тошно, она залезала на сайт исландской авиакомпании и со смаком выбирала себе авиабилет на один из ближайших рейсов. Эта игра заставляла её оттаять и на часок поверить, что через несколько суток она окажется дома и сможет сколько угодно любоваться деревьями – настоящими, а не хилым их подобием, жалостливо жмущимся к обшарпанным, оббитым вагонкой домам. Лора потягивала вино, шевелила пальцами ног в тёплых вязаных тапках, придирчиво взвешивала плюсы и минусы бизнес-класса и эконом-класса, сравнивала время прибытия самолёта, рассматривала фотографии и искала места возле иллюминатора. Когда она сворачивала со вздохом окошко браузера, то чувствовала, что душа её умащена целебным бальзамом, пусть всё это и было понарошку. Таким образом она убеждалась, что если ей станет совсем плохо, она сможет посреди ночи заказать билет, собрать сумку, подкараулить автобус и рано утром, до начала занятий, никого не поставив в известность, уехать из городка. Потом, уже из аэропорта или даже из Штатов она сможет позвонить в школу, наплести с три короба о несчастье с кем-то из родственников, о безотлагательном судебном разбирательстве, требующем её присутствия в Сиэтле. Лора проигрывала этот разговор в своём воображении: «Здравствуйте, Стейнар. Я не предупредила вас, прошу прощения. Мне пришлось срочно вылететь в Штаты. О, как мне жаль! Но я прохожу по программе защиты свидетелей, и мне дали приказ немедленно переехать, иначе моей жизни грозит опасность. Как мне будет вас не хватать, вы стали для меня настоящей семьей!» «Да, Стейнар, ужасное несчастье. Моя подруга Стелла разбилась во время восхождения на вершину. (У Лоры никогда не было подруги с таким именем, накликать несчастье на кого-либо из своих настоящих друзей она не решалась.) Лопнул трос… головокружительная высота... у неё осталось двое детишек… Я должна о них позаботиться…» Лора варьировала истории, приукрашивая их каждый раз всё более смелыми деталями, так как знала, что никогда не пустит их в ход. Это было сродни сочинению увлекательного триллера, только главной героиней была она сама, и ничто не ограничивало её в этом творчестве. Лора видела, как наяву, серебристый бок телефона-автомата, выцарапанный на нём кем-то наспех номер телефона, прилепленную косо наклейку. Вокруг неё текла толпа, шумная толпа аэропорта Сиэтла. Вот семейная пара с двумя детьми, возвращающаяся из Флориды с отдыха, ссорится, волоча за собой огромный чемодан. Вот спешит на свой рейс стюардесса, поправляя светлые волосы, забранные в аккуратный хвостик. Вот двое пенсионеров улыбаются, как на рекламном плакате, распахивая объятия бегущему к ним навстречу внуку… Мир её побега был обжит и разукрашен гораздо детальнее, чем её реальная квартирка.
Иногда её мечты заходили дальше, чем просто посадка в Сиэтле. Иногда она представляла себе, как идёт на курсы художественной фотографии или занимается ещё чем-нибудь не менее творческим. Там она снова сможет носить лёгкие сарафаны и ей не придётся опасаться попасть под нежданный дождь. Её уже мутило от непромокаемых брюк и ветровок. Ей хотелось носить туфли на высоком каблуке. Воздушные платья. Хотя нет: она будет стильной, начнёт носить богемные длинные юбки, заплетать косы, как Фрида, или коротко подстрижётся и обзаведётся иронично-отстранённым выражением лица и красивыми раскованными жестами.
Иногда она отваживалась выпускать мечты на волю – по капле, аккуратно, чтобы они не взорвали реальность, как нитроглицерин. Как-то раз – кажется, на прошлой неделе, - вырвала лист из блокнота и написала преувеличенно твёрдым почерком: «Пришлось уехать. Не смогла попрощаться. Сообщу, куда пересылать вещи». Это была не совсем её записка, потому что Лора не привыкла изъясняться так категорично и без извинений. Она точно не смогла бы заставить свой голос звенеть от суровой сдержанности, говоря по телефону, поэтому позволила себе поиграть в решимость, прибегнув к помощи авторучки. На линованном листе красовалось свидетельство существование Лоры Непреклонной. Оно так ей понравилось, что она не стала комкать записку и бросать её в мусорную корзину вместе с распечатками расписания авиалиний.
Вчера она осмелела настолько, что во время поездки в соседний городок, в маленький местный музей, заявила: «Я возвращаюсь домой». Она и не собиралась никогда никому ничего подобного озвучивать, но на заправке ей предложили поменять какую-то деталь в автомобиле. Лора находилась в приподнятом настроении и беззаботно отмахнулась: «Нет, спасибо. Я скоро возвращаюсь домой. Буквально на днях».
Да, скоро заточение закончится. Да, она может уехать и до срока. Но уехать - это значило бы признать своё поражение. Пусть Лора и знала, что она проиграла по всем статьям, это оставалось её тайной, чем-то само собой разумеющимся, но скрытым. Капитуляция значила, что сор будет вынесен из избы. Стоило ей подумать об отъезде, как у неё начинали гореть уши. Ей будет слишком стыдно. Заявить об уходе - всё равно что в голос признать перед всеми этими людьми, что она постоянно лгала им, что она не любит их, не любит их детей, их землю, их уклад жизни, что они ей вовсе не друзья, как им простодушно казалось, а она вовсе не их доверенное лицо. Ей начинали мерещиться всякие ужасы: никто не обслужит её в магазине, не помашет рукой, не подаст кофе в учительской. Она умрёт с голоду и не сможет даже до аэропорта добраться. Ужасные несколько дней до отъезда все будут относиться к ней как к предательнице. Поэтому Лора улыбалась, кивала и давила в зародыше побуждение действовать.
Некоторое время назад за ней принялся ухаживать местный парень. Она познакомилась с ним на учительской вечеринке. Хилмар закончил сельскохозяйственный техникум и мастерил из дерева - разные поделки для сувенирной лавки, мебель, инвентарь для школы. По здешним меркам это была, наверное, хорошая партия. Лора иногда исподтишка наблюдала за местными парами, за тем, как женщины, пропустив по стаканчику, начинали шпынять своих мужей, а эти крепкие ребята лишь добродушно и смущённо улыбались в ответ на их шпильки. Лора не стала ударяться в панику, столкнувшись со знаками внимания со стороны Хилмара. Ухаживания его были ненавязчивы и добродушны. Она не решалась дать ему понять, что его старания абсолютно бесперспективны. Старательно притворялась, будто она даже не понимает, с чего это он улыбается ей и так часто оказывается рядом. Дать ему от ворот поворот она всегда успеет, а пока у неё был на самый крайний случай запасной вариант: если ей станет совсем плохо в её ледовитом домишке, то она может пойти на вечеринку и перебрасываться с Хилмаром и его приятелями и приятельницами шутками. И Лора улыбалась, кивала и ничего не предпринимала.
Лора остановилась на повороте тропы. Перевела дыхание и одёрнула куртку. Она не любила пешие прогулки, зябла, боялась открытых пространств, но это всё-таки было какое-никакое развлечение, шанс отвязаться ото всех и наконец-то побыть одной, притвориться, что она идёт туда, куда ей хочется, что она вольна в любой момент изменить маршрут или вернуться. Сейчас она подняла голову и принялась разглядывать склон. Ей показалось, что оттуда раздался шорох осыпающегося песка. Лора прищурилась, но ничего не заметила.
Первое время после приезда она вздрагивала, заслышав клич вальдшнепа или чайки. Потом поняла, что выглядит параноиком. Даже дорогу она научилась переходить иначе, чем в Сиэтле, - не ожидая ежесекундно, что из-за поворота вынырнет гоночный автомобиль или автобус со сбрендившим водителем. (Господи, да какой там вынырнет, да какой автобус! Она счастлива была бы оказаться на самом оживлённом перекрестке!) На самом деле она стала спокойнее, ходит на дальние расстояния и цвет лица у неё здоровей. Эти перемены давали ей робкую надежду, что она становится лучше, пусть пока в чём-то одном. Она прошла через отшельничество, имела смелость взглянуть в лицо нелестной правде, осознала её и имела мужество её принять. Она способна пройти три километра пешком, она не шарахается от внезапно вынырнувшей из тумана овцы. Она всегда настороженно относилась ко всякой физической активности, будто опасалась, что может и не вернуться к себе, запыхавшись и потерявшись в бессмысленных играх с мячом или на утренней пробежке. Куда как уютнее свиться клубочком в кресле, подтянуть к себе ноги. Это называют позой эмбриона, не так ли? А разве зря заумные психологи утверждают, что каждый человек подсознательно тоскует о материнской утробе и возвращается в неё во сне, под одеялом принимая самое покойное в его жизни положение? Разве не правы эмбрионы, особенно те, что выбирают так никогда и не покидать лоно матери? Уж они-то правы: здесь дует безостановочно ветер и ноги ноют от долгого пути в тоскливое никуда.
Смеркалось. Обычно она возвращалась домой засветло, но сейчас ей необходимо было отвоевать для себя ещё хотя бы десять минут. И Лора храбро зашагала по тропинке дальше, игнорируя шорохи над своей головой.


Хлинур проверил всех, кому взломщик из Гардабая мог продать золотые украшения. Он не мог скрыть разочарования, ни с чем завершив путешествие по сомнительным местам столицы, но тут судьба преподнесла ему подарок. Гардабайская пара сообщила, что гарнитур нашёлся. Эрла проводила инспекцию своей клумбы и заметила, что в кустах возле ограды что-то поблескивает. Золотая цепочка повисла на нижних ветвях куста. Ветка подрагивала на летнем ветру. Цепочка радостно раскачивалась – в кои-то веки оказалась на природе, на свежем воздухе. В радиусе полуметров обнаружились обе сережки и кольцо, такие же беспечно поблескивающие.
Находку отправили на экспертизу - искать отпечатки пальцев. Хлинур был уверен, что безрезультатно. Гвюдрун вопрошала, где на них могли бы уместиться отпечатки пальцев. Нет, в самом деле – на замке? Ладно, хорошо, пусть на кольце, оно широкое. Но что ж это – всё что только могла взломщица тщательно протерла, а тут расчувствовалась и решили оставить им визитную карточку?
Это снимало вопрос о поиске скупщика, но добавляло множество других вопросов. Снова на первый план вышла версия о том, что взломщику нужны были не ценности, а убежище. Место, где можно отоспаться, отъесться, вымыться, перевести дух и обдумать план дальнейших действий. Очевидно, он – а вернее, она, - была бы не прочь прихватить деньги, будь они в доме, старательно искала их или любые другие ценности, но связываться со скупщиками краденого в итоге не рискнула.
- Она способна на дерзкие поступки, но не теряет при этом голову. Умница. У неё нет должного опыта – дверной замок она исковыряла варварски, видать, вскрывает дверь впервые, - понятия не имеет, к кому податься с наворованным добром, не слишком аккуратно роется в чужих вещах. Я бы предположил, что она оказалась в отчаянном положении, - размышлял Хлинур, одновременно набирая рассеянно текст на компьютере.
Гвюдрун подошла к нему сзади.
- Ну-ка, ну-ка… У тебя уже есть что настрочить начальству? И можно взглянуть?
Он подался вперед, прикрывая своим телом компьютер, выгнул шею по-лебединому, только чтобы не давать ей доступа к монитору: - Нет, нельзя, потому что это мой компьютер и мой текст!
- Будет тебе… - пробормотала Гвюдрун. По её мнению, как бы она ни нарушила личное пространство, это уже перебор.
Хлинур и сам уже, похоже, сожалел о резкости, но от монитора так и не отклонился. Ревниво следил, не сорвётся ли её взгляд на открытый документ.
- Я не люблю, когда заглядывают через плечо.
- Извини.
- Не выношу, когда кто-то читает недописанный текст.
- Ты же не поэму пишешь, - изумилась она. Отошла на должное расстояние. – А что твои расспросы?
- Никто не слышал, чтоб девица подходящего возраста ударилась в бега. Одна особа исчезала на несколько дней. Её соседка по квартире на третьи сутки заволновалась, но выяснилось, что та зависает у дружка. Не могут связаться с одним туристом, который должен был несколько дней назад объявиться в отеле. Он путешествует в одиночку, намеревался основательно поколесить по стране с заездом на высокогорье и в пещеры. Мужик опытный, полмира прошёл с одним рюкзаком, так что вряд ли стоит раньше времени бить тревогу, хотя лишние предосторожности в таких случаях не повредят. Вот и вся моя добыча.
- Я проверила ещё раз всё, что касается домработницы. Она присутствовала при разговоре Эрлы с сестрой – та приходила к ней на обед пару недель назад, - то есть знала с точностью до минуты, когда Эрла и её муж возвращаются из своего мини-путешествия, - но клянётся, что кроме дочери никому об этом не говорила. Ей дали выходной на пятницу, поэтому она договорилась съездить вместе с ней в «Смаралинд». Дочь в сомнительных компаниях не тусуется, да и клянется, что ей бы и в голову не пришло болтать о незнакомых ей людях.
- Я бы рад списать их со счетов, но… Готов поспорить, что незваная гостья выбрала себе ночлег не наугад. Полгода назад у Харальдура с Эрлой в домработницах ходила женщина, вполовину моложе матери Хатлы. Из Литвы. Уволилась, по каким-то своим личным причинам и...
Она сделала ему знак рукой, поднося к уху зажужжавший мобильник.
- Какой у тебя всё-таки гадкий звонок, - успел вставить Хлинур.
- Ты меня спрашивала, не знаю ли я того парня, Хейдара, - раздался голос Сигурйоуна. Вот так, без предисловий. - Я сразу не понял, о ком речь. А сейчас сообразил, о ком ты толкуешь. Он учился вместе с Оули, так?
- Именно.
- Мы с ним встречались как-то летом. На фестивале в «Диллоне». Он ещё с девушкой был. Она симпатичная, но не в моём вкусе.
- Ауста?
- Вроде да. Такая бойкая пигалица.
- Так ты с ним не общался?
- Нет, но Оули иногда упоминал его в разговорах, да и другие тоже.
- А слышал о нём что-нибудь? Правда, что он занимался разными делишками? – наугад забросила удочку она.
Сигурйоун задумался. По сопению в трубке Гвюдрун поняла, что старается ответить на её вопрос максимально информативно. – Делишки – это что, например? Я слыхал, он плотно работал с той самой музыкальной группой, что давала на прошлой неделе концерт в «Эймундссоне». Один раз Синдри упоминал, что Хейдара надо зазвать в их проект.
Гвюдрун устроилась в кресле поудобнее и постаралась придать голосу медовость: - А что за проект?
- Эти айтишники – у них свои дела. Наверное, что-то из той же оперы. Мы тогда ехали за город, и Синдри позвонили. Я не прислушивался, да и у них свой сленг. Помню только, он говорил, что надо позвать Хейдра, потому что тот мастер прикручивать какую-то шнягу. А, да: он обозвал эту затею «Проект 318».


В какой момент ложь превращается в правду?
Этим вопросом она задавалась не иначе как в сотый раз. Помнится, её учили, что одна величина может переходить при определённых условиях в другую. При каких же? И что за величина? А может, она только сейчас это выдумала, а на самом деле чёрное всегда остаётся чёрным, а белое - белым? Но возьмём, к примеру, камень. Он превращается в песок. Не сразу. Это происходит долго. Очень долго. Но - происходит. Песок под её ногами является тысячной реинкарнацией лавы, вырвавшейся некогда из плена. Ей тоже хотелось вырваться из плена. Когда-нибудь она станет чем-то иным, нежели сейчас. Вылезет из забот, в которых каждый день по пояс. Докажет всем, что способна решать любые проблемы. Кто не совершает промахов? Она прорвётся. Всё, что требуется, - искусность в словах.
Ложь не есть ложь, повторила она сама себе. Ложь – концентрат наших желаний. Она срывается с языка, когда мечта, чтобы было именно так, а не иначе, достигает своего апогея. Она – потенциальная правда, высшая правда, много более полная, осязаемая и объёмная, нежели то, что привыкли обозначать этим словом. Она играет на солнце всеми гранями, словно великолепный антрацит, затмевая собой тусклое и скучное поблёскивание правды нынешней, плоской и сглаженной.
«Я красавица» - говорила она когда-то зеркалу. Она верила и знала, что это так; если насчёт знания ещё можно поспорить, у него иногда подкашивались ножки, то вера была непоколебима. Что ж? Она оказалась права. Зеркало научилось у неё правильным словам, пусть не сразу, как ребёнок-тугодум или как попугай-дикарь, и теперь возвращало ей эту фразу без подсказки. Оно не лгало. Вот вам и подтверждение: она посеяла веру и пожала плоды. Это ли не пример? У неё много таких. Так почему бы сейчас было иначе?
Никто не выяснит, что она говорит глубинную, ещё нетрансформировавшуюся, угадываемую шестым чувством правду; она умеет хорошо притворяться, у неё убедительно получается скрывать, что правда ещё не родилась на свет.
Вода превращается в лёд. Пар превращается в воду. Вода снова становится снегом. Как много превращений одного вещества. В одной из ипостасей его не удержишь в руках, в другом – оно будет осязаемым, тяжёлым. Ему удаётся менять жёсткость на пластичность и невесомость. Так и истина. Она иногда прикидывается ложью.


- Мы вытрясли душу из этих ребят. Если они что-то мутили… Синдри сломался бы, сама знаешь.
- Его допрашивал ты. У вас с ним вроде даже неплохое взаимопонимание установилось…
Рассказ Гвюдрун о новостях, поведанных ей Сигурйоуном, Хлинура не обрадовал. Впрочем, сегодня его ничто не радовало. Хлинур работал приступами, по вдохновению. Летал, как на крыльях, а потом враз скисал, становился несносен, капризен. С кислым выражением лица складывал из бумаги кораблики и самолётики, тяжело вздыхал и поминутно смотрел на часы, ожидая конца рабочего дня или совещания. Каждое лишнее поручение в такие дни воспринималось им как величайшая несправедливость. Он либо брюзжал, либо отпускал пренебрежительные замечания. От откровенной грубости их отделяло только то, что вежливость у Хлинур врождённая, включается, как автопилот. Ну или как катапульта, если его совсем заносит. Сегодня был как раз такой день.
- Откуда он вообще взялся?
- Счастливая случайность… Положим, Хейдар нашёл-таки благодаря приятелю способ легко заработать. Положим, он знал, что дело на грани закона. Во что такое можно вляпаться, что пришлось срочно бежать из страны?
- Моё мнение – это всё их компьютерные делишки, - встряла рывшаяся в бумагах Бергдис. – Как пить дать. Парень сунул нос туда, куда не надо было. Взлом почты, кража данных… Эти компьютерные преступления – на каждом шагу.
Бергдис работала в их отделе на десять лет дольше Гвюдрун и хорошо помнила дело Хейдара. Ещё у неё двое мальчишек, школьники. Как водится, не вылезают из-за компьютера, так что Бергдис в этих вопросах ас.
- Наши эксперты излазали его компьютер и ноутбук вдоль и поперёк. Изучили заказы, над которыми он работал в последние три месяца перед исчезновением, - возразил Хлинур кисло. – Сайт для салона красоты, сайт для баскетбольной команды, сайт для сестры друга. Ну ни-и-как не тянет на таинственную хакерскую историю. Ни единого намёка на то, что он подобным баловался. Где вы там видели скрытые и запароленные папки и зашифрованные секреты на миллион? Переписка о разной ерунде. Фотографии? Их почти по пикселю изучили.
Гвюдрун умолчала, что успела заглянуть к экспертам и спросить, что им говорят цифры «318». Коллеги, которым они ничего не говорили, милостиво согласились немного поломать над этим голову. Её собственная фантазия буксовала: представления Гвюдрун о компьютерных преступлениях ограничивались кадрами из фильмов: толстяки-хакеры, обсыпанные крошками, едва втискивавшие живот между нагромождениями системных блоков и удобным креслом, пробегают пальцами по клавиатуре – и вуаля, свершается чудо. Замыслы злодеев раскрыты, миллионы перекочевали со счёта на счёт, секреты Пентагона на воле. Кстати, его в действительности хоть раз хакнули? Если подсчитать, в скольких фильмах упоминается о взломе сервера Пентагона, должно выходить по взлому на день.
- Он мог не оставить следов на своём компьютере, - наставительно сказала Бергдис. - Он мог выехать на дом к заказчику. Например, если требовалось взломать пароль к закрытой папке.
Хлинур потер виски. Ему явно не нравилось, что нашёлся кто-то, поддерживающий иллюзии Гвюдрун.
- …Что бы то ни было, он сообразил, что открыл золотую жилу и попытался воспользоваться этими данными, - мечтала Гвюдрун. - И у него даже хватило выдержки не болтать об этом на каждом перекрёстке, а значит, он соображал, что дело ой как серьёзно. Он далеко не дурак. Гм, а что если он назначил встречу в кинотеатре? Или если собирался встретиться с тем, кто обещал привезти ему деньги, сразу после фильма? Потому и не стал настаивать, чтобы Оули или Синдри пошли с ним? Может, сначала у него и мелькнула мысль, что неплохо прихватить с собой друзей, подстраховаться, но… …Хлинур, а где у нас есть список тех, кто был на сеансе?
- Посмотри во второй папке. Там результаты беседы с кассиром и данные по билетам.
Она пробежала глазами нужный листок, хотя помнила его содержание наизусть. На сеансе присутствовали двенадцать человек. Из них девять платили банковскими картами, поэтому их имена были известны. С восьмью из них удалось связаться и побеседовать; ещё один оказался пожилым немцем, который пережидал в кинотеатре холодный вечер и на следующий же день улетал в Гамбург. Трое купили билет за наличные. Их отыскать не удалось, но, по воспоминаниям кассирш, на фильм пришли, кроме Хейдара, двое мужчин средних лет, две молодые парочки, один подросток, двое молодых людей, уже упомянутый немец и полная женщина. Никого под кайфом, никого пьяного, агрессивного, неадекватного. Опрошенные зрители тоже не припоминали ничего необычного; кое-кто – более юная пара – не запомнили даже самого фильма, так как целовались. Никаких инцидентов во время показа. Хейдар сидел на пятом ряду, справа. Два ряда за ним пустовали. Большинство зрителей расположились в левой части зала – схема примерного размещения зрителей прилагалась. Гвюдрун и Хлинур проверили всех, чьи личности смогли установить. Ничего.
- Ты думаешь, он мог быть в зале? Убийца?
- Вряд ли. Если бы они договорились встретиться внутри кинотеатра, то сели бы рядом. Но вокруг Хейдара был пустой квадрат. Он не заходил в туалет, так что не мог там ничего оставить и ничего взять. Он взял билет за десять минут до начала, пять минут провёл в холле, а потом прошёл в зал. Девушка, которая продала ему колу, помнит, что он никуда не отлучался. Он ей понравился, как я понимаю. После сеанса никто не остался в зале, все вышли. Работники кинотеатра тоже с ним не контактировали – проверили билет и всё. Теоретически можно было оставить нечто… не знаю, прикреплённым под сидением, под обивкой…
- Это уже шпионский триллер какой-то… - отмахнулся Хлинур. - Все сидения в зале номер два целы. После каждого сеанса производится уборка. Если бы даже кто-то и исхитрился оставить нечто под сидением, то Хейдар должен был точно знать, что окажется именно за этим местом. Конкретный ряд, конкретное место. Но ему было всё равно, где сидеть. Мы постоянно всё усложняем. Делаем из него суперагента. Да и зачем встречаться с неким таинственным незнакомцем в кинотеатре или возле него? Есть тысячи более удобных мест. Кафе, бары, супермаркеты… Зачем в ноябре назначать встречу на улице, в темень, холод, на стоянке? Чтобы никто не заметил? Чушь. Оставь это датчанам.
Датчане были милы, но пока ничем не смогли помочь. В поле зрения властей не попадал ни один исландец, похожий на Хейдара. Как и в поле зрения владельца бара. «Кафе Бласен» в тот день был переполнен – суббота, вечером исландцы играли против датчан, и болеть начали заранее. Как тут запомнишь кого-то?
- Нельзя так близко принимать всё к сердцу. Если тебе нужен реванш…
- Да не нужен мне реванш!
- У тебя нет оснований для возобновления дела. А если Гуннар прав, то тем более: исчезнуть – не преступление. Так же как не преступление сменить весь круг знакомых и прекратить общаться с родителями.
- Люди не исчезают в никуда. Так не бывает.
– Бывает: они умирают.
– Нет, не бывает, чтобы ничего не оставалось.
– Бывает. Когда они умирают.
- Всегда надо доходить до сути, - педантично возразила Гвюдрун. – Вот я и хочу…
- Помнишь историю Трёстура? – вмешалась Бергдис. Она-то как раз была сегодня в приподнятом настроении.
- Кто это такой?
- Ты разве не в курсе? Тот самый тип, что исчез точно так же, как Хейдар? Несколько лет о нём не было ни слуху ни духу. А потом объявился как ни в чём ни бывало.
- Нет, не в курсе. И что с ним произошло?
- Он толком так и не объяснил. Отговорился какой-то чушью; вроде того, что исчез, чтобы не исчезнуть. Таких чокнутых немало.
- О‘кей, о'кей, я съезжу на днях к Синдри. Ты этого добивалась? – Хлинур обижено глянул исподлобья. - Только твой любезный Сигурйоун уже наверняка спохватился и предупредил его.
- Вряд ли. Он не из числа его близких приятелей… - возразила Гвюдрун.
- Пойду, пройдусь, - сказал Хлинур, вставая.
- …вряд ли с ним вообще поддерживает связь, - закончила она, обращаясь уже к захлопнувшейся двери.


Удар был сокрушительным. Враз со всех сторон, одновременно ледяной и жгущий. Расплющивающий, режущий, перемалывающий кости, закручивающий в воронку. Боль была вездесущей, из неё не выделить было отдельные составляющие.
Он помнил её до сих пор, потому с опаской обошёл грот.
В тот раз он не подозревал о присущем гроту коварстве. Он вообще ничего не знал о чужом неосвоенном месте, в котором очутился.
Грот казался прекрасным убежищем. Тёмная выемка переходила в пустоту под скалой, ограждающей натиск океана. Широкий приглашающий вход. Низкий свод, угловатые выступы скальной породы то справа, то слева. Заманивающий в глубину тоннель, приведший его на один из каменных срезов. Стенки грота бархатны от влажности. Темнота всех оттенков. Не слышны присвистывания ветра, только океан вдали крушит прибрежные камни.
А потом начался прилив.
Волны, ранее разбивавшиеся вдребезги в добрых полутора десятках метров от грота, совершили гигантский бросок. Он очнулся сразу в хаос. Во взвеси песка, камней, водорослей – и воды, огромных масс воды, отбрасывающих его снова и снова о каменную стену. Рев прибоя вторгся в узкое пространство грота. Волны бросались на него с остервенением. Удар в лицо, слепота, боль. Удар в спину, от которого проволокло по каменной стене, стёсывая плоть о каждый из несчётных выступов. Против волн бессильно было самое яростное движение к выходу. Это была ловушка, из которой не выбраться. Если же и получится вынырнуть из-под атаки, то его уволочёт за собой вставший на дыбы океан. Дикий ужас. Россыпь камней в лицо. Миллионы песчинок, обдирающие горло.
Он не помнил, как оказался снаружи. Ослепший, оглохший, с раздробленными костями, судорожно сокращающимися мышцами.
Восхищённый.
Он не помнил, как и где переждал следующие сутки. Но как только заглохли последние отголоски боли, вернулся на изгрызенный волнами берег. Он смотрел на вращающийся без устали белый вал волн. Жернова, которые перемалывают плавун и глыбы и которые легко могут перемолоть и его. Он сидел напротив них, застыв в немом восхищении. Наблюдал за рыгающим и плюющимся чудищем. Ему впервые встретился некто, превосходящий его по силе. Некто, с кем он не мог тягаться.
Он оказался привязан к этому клочку побережья. Стоило отойти – и он начинал томиться по ощущению присутствия великана. Он не понимал. Это непонимание лишь увеличивало его слепое преклонение. Как удаётся чудовищу протянуть по чёрному блестящему песку ровную белую полосу в десятки шагов шириной – и так докуда хватает взгляда? Почему оно не рвётся дальше, а довольствуется территорией, ограждённой невидимой чертой? Как удаётся этому многолапому зверю быть столь стремительным и ловким? Как промежутки между ударами могут быть столь безупречно выверенными? Кто подаёт ему сигнал к атаке и отступлению?
Он пригибал голову, признавая первенство океана. Подчинялся смиренно этой рычащей гневно неукротимой особи. Ликующе кричал, выпуская наружу восторг. Отскакивал, визжащий и зовущий, от её лап и осторожно подкрадывался к ним снова. Почтительно обходил её, когда она погружалась в дремоту. Ей, даже дремлющей, нельзя было верить; она была так прекрасна, что вводила в исступлённый транс.
С тех пор он был очень осторожен, выбирая себе место для отдыха. Каждый урок он усваивал с одного раза – второго могло и не быть. Например, нельзя слишком доверять посулам лавовых полей. Перина мхов, которыми они устланы, - лучшее в мире ложе. Тело встречают заботливо причудливые изгибы, как нарочно под него подогнанные, созданные для того, чтобы дать отдых утомлённому путнику. Гигантские наросты эти радушно подкладывают под голову желающему отдохнуть мягчайшую подушку, так что ночь напролёт можно парить между двумя серебристыми невесомостями: разосланной снизу, - переливчатой, как скатившаяся в ладонь луна, - и натянутой сверху, трепещущей растянутым рыбьим пузырём над головой. Остановленный огонь баюкает на застывших языках. Смотри ввысь, ищи там своё отражение. Из своих нор выглядывают – по желанию - звёзды. Или невидимый перст чертит зелёные узоры. Забудь обо всём, шепчет зыбкое небо, пари над остывшим потоком. Только вот выкованные из скорости и силы, - движение, отлитое в незыблемость и неизменность, - эти поля не лишились своего коварства. Они любят играть: ставят подножку, когда не ждёшь, ловят в капкан тем, кто хочет их пересечь.
Точно также поджидал своего часа камнепад. Тишина зимних склонов грозила обернуться лавиной. Безветрие – бураном. Гладь могла взорваться кипятком.
Он знал, что должен усваивать уроки с первого раза. Пусть он не понимал, к чему откладывать то действие, которое ему представлялось желанным, но послушно покорялся чувству, которое говорило, что ожидание оправдано. Один инстинкт – скорейшего удовлетворения своих потребностей – укрощался другим: инстинктом, отвечающим за его безопасность, так что он приучился волей неволей к столь чуждому и непонятному ему терпению. Вскоре тяга к безопасности настолько упрочилась в нём, что, так и не постигнув тайны терпения и воздержания, он беспрекословно повиновался внутреннему голосу, призывавшему к постоянной осторожности. Окружающие его и незнакомые ему прежде явления были уже в достаточной мере им изучены. Он запомнил, чего можно ожидать от каждого из них, но основная черта, им присущая, заключалась в суверенной и своенравной непредсказуемости. А значит, нельзя отвлекаться.
И всё же ему нравилось, что рядом жил океан.


Лист белый от инея, лист бурый от дождей. Мимо, на воздушном потоке. Их полёт – кривая кардиограммы в темноте. Синкопа в воздухе. Взвихренные с земли, несутся они, колесницы осени. Через черноту, что залегла вдоль обочин, мимо освещённой площадки, по кромке шоссе. Порывы ветра снова и снова пинают листву. Выше, ниже, над самой землей и вновь выше крыш...

Гвюдрун засунула руки в карманы. Осмотрелась ещё раз.
Тополя вдоль фасада. Пустая площадь. Графы парковок. Бронзовый виолончелист выжидающе занёс смычок над своим инструментом. Дома – слишком далеко. Старые разбитые плиты, а между этими бетонными континентами – растрёпанная трава. Кромка тротуара ощерилась скобами железных стоек для велосипедов. Дальше – стоянки, расписанные неумелым граффити шлакобетонные стены, зябкий пустырь. Холодно и неуютно. Дорога, катящаяся вдаль, к океану. Линия деревьев - как граница с враждебным небытием.
В ноябре на эту картину накладывалась сплошная темень, трудно представить, чтобы при взгляде на неё кто-нибудь соблазнился пешей прогулкой. Смёрзшиеся листья. Раскисшая трава. Весь день моросил дождь, а к вечеру схватило заморозками. Чернильная ночь подёрнуло изморозью. Крупа снега на бетонных, утративших согласие между собой плитах. Хрусткий, но уже не ломкий, не поддающийся ледок на лужах. По такому стукни каблуком – не с первого раза пойдут трещины. Что ещё? Огни города ёжатся внизу, за верхушками деревьев. И воспарившая на внезапном порыве ветра листва.
Никто не покидал зал до конца сеанса. Хейдар вышел из кинотеатра вместе со всеми, работники кинотеатра это помнили хорошо. Вон там стояла его машина, возле фонарного столба в левом дальнем углу парковки. От дверей кинотеатра идти минуту, если не меньше. По накату гололёда чуть дольше, минуты полторы. Где можно задержаться, куда можно свернуть?
Гвюдрун постояла у входа. Спустилась в убегающий вниз загон въезда. В своё время они обшарили здесь каждый сантиметр в поисках улик: казалось самым логичным затащить человека в эту каменную кишку, прижать к стене, достать нож… Как знать, может здесь?.. За коробкой кинотеатра – газоны. До ближайших домов метров пятьсот. Есть в этом месте что-то жуткое; даже сейчас, посреди тёплого, пусть и пасмурного летнего дня, ей чудилось, будто она стоит у края чёрной дыры, засасывающей в себя беспечных прохожих. Раз – и провалился в никуда.
Что побуждает человека бежать? Выйти на свежий воздух, оглядеться – и раствориться в ночи? Какой секрет?
Интернет вчера выдал ей краткое описание фильма, который Хейдар Эгильссон смотрел перед своим исчезновением. «Молодая пара отправляется в свадебное путешествие, но по дороге их машина ломается, и они останавливаются в небольшом отеле. Во время этого вынужденного отдыха происходят несколько событий, которые заставляют каждого из молодожёнов подозревать, что его партнёру есть что скрывать». Идеальный сюжет. Не бывает так, чтобы жизнь состояла из одной витрины. Должны быть в ней кладовки. Всем есть что скрывать. Если однажды секреты поднимают бунт, остаётся только спасаться бегством. Что скрывает она? То, что у неё была молочница, что первый раз, когда они с другом попытались заняться сексом, вышел неудачным. Вернее, вообще не вышел. В юности она часто врала бойфренду Дисы, будто та не может подойти к телефону, - и потому что парень её раздражал, и потому что сестру она ревновала. В детстве зафутболила нечаянно мяч в окно соседей. Те так и не узнали, кто доставил им хлопоты по замене стёкол. Мелкие прегрешения. Гвюдрун засунула руки в карманы. Отчего ж здесь так холодно? Или ей только кажется?
Она ни капли не лукавила, отметая обвинения Хлинура в том, что ею движет ущемлённое самолюбие. Нет, амбиции ей не свойственны. Ей хотелось логического завершения; оборванные фразы, угасшие на половине мысли, недоделанные дела ей не давали покоя. Каждая вещь должна лежать на отведённом ей месте, в конце каждого предложения должна нарисоваться точка. А в этом деле её подвесили на крючьях вопросительных знаков.
Она огляделась ещё раз по сторонам, хотя и так помнила каждую щербинку в стене. Телефонных автоматов поблизости нет. Скажи мне, Хейдар Эгильссон, кто и как подал тебе знак, когда ты вынырнул из тёплого зала на пронизывающий ветер? Какой секрет заставил тебя превратиться в отзвук собственного имени? Каковы они из себя - секреты, обращающие в бегство? Так произошло в краткие несколько минут между окончанием фильма и твоим исчезновением? Она так долго была уверена, что знает! Пусть у неё не было доказательств, но она уверовала в свою версию. И вот – сюрприз. Неужели исчезнувший со всех радаров беглец, превратившийся за это время в тень, продолжавший существовать только в строчках полицейских отчётов, вдруг вышел в полукружье света? Расскажи же, куда ты исчезал.
Дорого бы она дала за ответ! Нет, дело не в самолюбии. Скорее в странном ощущении, что если она добудет разгадку исчезновения одного-единственного человека, то ей в руки обрушиться знание, равного которому не было ещё на свет, какое-то очень важное открытие, о возможности которого она и сама не подозревает. Будто бы она не одного человека найдёт, а всех тех, кто однажды ушёл, чуть ли не весь мир. Есть в делах об исчезновениях нечто гипнотизирующее. И пытаешься отвести от них взгляд, и мурашки по телу, да непонятная сила притягивает, не даёт отвернуться. Кроме того, за эти годы она скопила в своей памяти столько материала о пропавшем, такой ворох деталей, описаний, цитат, что ей хотелось увидеть его, ухватить его суть - дотянуться наконец до подвешенной перед её носом приманки. Постепенно он сам превратился в загадку.
«Тройное дно». Подходящее название для триллера. А ещё - для спускового крючка. Может быть, именно этим стал случайный кадр? Щёлк – и всплывают воспоминания или осеняет решение. Около двух лет назад молодая девушка нанесла отцу несколько ударов по голове. Тот навестил её в квартире, которую она снимала вместе с подругой. Девушка, судя по обстановке в квартире – порядочный бардак, - не брезговала выпивкой, по отзывам была колюча и вспыльчива. Работала от случая к случаю. Правда, на последнем месте, в «Бонусе», продержалась несколько месяцев. Её отцу наложили десяток швов. Среднестатистический служащий, лёгкая степень полноты, пухлые щеки и очки. За стеклами очков – растерянные круглые глаза. На дужках и на миниатюрных винтиках – кровь, что смотрелась франтовскими стразами. «Абсурдная жестокость», - сетовал врач. Уже позже Хлинур выяснил, что пострадавший методично, с скрупулёзностью образцового клерка изводил всю семью. Младшая дочь сбежала из дома несколькими годами раньше, намекнув сестре, что папаша к ней приставал. Старшую девочку отец то игнорировал, то изводил придирками. Жена слепо обожала его и жалела – работает много, такой тихий, ну иногда ворчит, кто же нет. Как только он перешагнул порог съёмной квартиры старшей дочери, та обрушила ему на голову вазу. «Линда молодец, смылась раньше, чем я, - говорила обвиняемая. - Ему некого больше гнобить, вот и решил меня разыскать». А потом они нашли скелет младшей девочки в саду. Видать, в ту ночь нашла в себе смелость дать отпор.
Годами, десятилетиями люди ходят на работу, готовят обед, стирают, выбрасывают старую мебель, ездят по магазинам, и соседи знали о тех, кто обитает в квартирах напротив, только то, что это «очень достойные люди». Гвюдрун ещё неделю назад готова была поручиться, что в случае с Оливией и Эгилем это действительно так. И горячо им сочувствовала. Но стоило допустить хоть малейшую вероятность того, что Хейдар Эгильссон последние шесть лет живёт в Копенгагене, - и эта жалостливая картинка разлеталась, как встряхнутый хорошенько пазл. Невероятно, невозможно, небывало. Только животные не вспоминают о своих родителях и свои привязанности переносят на потомство. Только они не тоскуют по близким. Так какие же тайны хранила в себе эта благополучная семья? Сигурйоун говорил о сестре. Ошибка? Но так уверенно… Как он сказал? «Совершенно сумасшедшая девица?» «Девица без тормозов»?
…Опять её занесло не туда.
… Или нет? Чаще всего дело в близких. Старая аксиома. Кто из вас, давние знакомцы, умело довёл игру до конца, сохранил маску?
Хорошо, куда бы он направился, если бы во время сеанса что-то произошло? В бар, на набережную, за город? Они опрашивали барменов из расположенного напротив отеля. Нет, Хейдар туда не заглядывал.
Гвюдрун спустилась к набережной. Мимо школы, мимо пятиэтажки, В самой мысли, что этим же путём, по этому самому тротуару, мог проезжать тот, кого они ищут, было что-то завораживающее и жуткое. Эх, спросить бы у насупленного асфальта, у фонарных столбов, у выстроившихся в линейку домов… Приложить ладонь к каменной ограде: знаешь ли, что произошло? Знак «Стоп» на перекрёстке – как предупреждение, что ещё не поздно повернуть. Кого ты предупреждал? Стоят молчаливые дома. Отворачиваются деревья. Потупили взгляд окна. В ушах – комариный звон тайны.
Берег устилала рыжая морская капуста. Возле перевёрнутой лодки безвольно обвисли сети. Самолёт, только что возникший над океаном еле заметной мушкой, за считанные секунды преодолел расстояние, прогудел над головой, пошёл на снижение - над самой крышей ближайшего дома. Кажется, вот-вот, ещё немного – и врежется. Несколько женщин, стоявших возле крыльца, о чём-то своём, женском, судачили. Двое прохожих брели навстречу друг другу по вьющейся вдоль берега тропинке, выгуливая собак. Одна их них, приземистая, с висячими ушами, натягивала поводок, норовя добраться до покосившихся сараев, другая послушно волочила пузо по густой траве, ни шагу в сторону от ноги. Прорвавшийся луч рисовал по ряби океана. Столбы света падали через прорехи в облаках в серую глубину.
Люди могут залечь на дно, затаиться, но найдут способ передать весточку близким и любимым. Почему же обычный парень из благополучной семьи однажды вечером вышел из кинотеатра, посмотрел на тёмное, затянутое тучами небо и предпочёл не возвращаться домой? Она вернулась к мысли, которая грызла её на пути в квартиру Оливии: отчего родители Хейдара ограничились одним ребёнком?..


Машины текут по улицам, как кровь по венам. Оранжевые пятна от фар пятнают чернильный асфальт. В непогоду, зимой и летом, вихляя по гололедице. С утра и до поздней ночи. Старые и новые. Купленные уже подержанными - и только что сошедшие с конвейера. Забрызганные грязью - и безупречно сияющие. Надменные и понурые. Перенявшие осанку у своих владельцев. Сворачивают и проскакивают развилки. Тормозят и набирают ход. Плывущие мягко и уверенно; ныряющие вниз и выныривающие на макушки холмов на полотне дороги, как игла в руках опытной швеи. Запинающиеся, буксующие. Светлячки на карте, мигающий Млечный путь, опрокинутый на мокрое дорожное покрытие. Мимо знаков, вдоль домов. Новостройки. Особняки. Редкие домишки. Освещённые окна. Тёмные окна. Остановки. Умершие на ночь супермаркеты. Возродившиеся на ночь бары. Хранящие молчание телефонные будки, из которых никто никому не звонит. И за следующим углом. И после следующей развилки. Из. В. От. До.


По синему небу – сразу несколько широких белых пашен. Следы от авиалайнеров от и до. Разве у нас летает столько самолётов? Впору впадать в панику: куда это все бегут с острова? Да ещё в субботу, в такую прекрасную солнечную погоду.
Правильно: все ещё спят.

А вот и Колапортис.
Хлинур посмотрел наверх, на солнце, будто прощаясь с ним, и ступил под своды рынка.
Где-то там, в глубине, за захламленным прилавком, торчал Гисли. В былые времена Гисли, приходившийся Синдри родным братом, был парнем хоть куда, но быстро скатился вниз. Играл в футбол - серьёзно, в крутой команде, - с особым шармом задирал соседских юнцов. Красив был, вдобавок, дьявольски: темноволос, змеист, зелёные глаза с поволокой. Типичный смазливый подлец-пройдоха из кино. С братом они всегда были не разлей вода. Ах да: Синдри умер десять месяцев назад – об этом Хлинур узнал от его бабки. Умер нелепо: поехал в отпуск на природу, в их загородный дом, отправился купаться и нырнул ровнёхонько головой о камни.
Запах лежалых свитеров, ношеной обуви, пожелтевших страниц мешался с запахом копчёного лосося. Как и всё здесь – вперемешку. Антикварные книги – и старые тостеры, новёхонькие открытки - и фотографии, сделанные ещё до независимости. Сумочка 1900-х годов, плетёная из металлической нити, дешёвые индийские платки, капроновые колготки, виниловые пластинки, комиксы, литература по буддизму, столик с литературой по исламу… Нижнее белье китайского производства, фарерская посуда, расписанная вручную (по фарфору в сеточке трещинок летят остроносые крачки). Пакетики со старыми монетами, картины (от ужасных до сносных, от растиражированных сотнями репродукций – до работ самородков). Колокольчики, тарелки, благословения, напечатанные старинным шрифтом и заключённые под мутное стекло, коврики, вязаные салфетки, тюлевые занавески, фарфоровые лебеди, состряпанная наскоро грошовая бижутерия, пошитый для театральной постановки датский камзол. Растрёпанные картонные коробки, в которых теснились особые редкости, соседствовуют с картонными карнавальными колпаками, кожаные куртки и индонезийскими резными уродцами. С перекладин сталактитами свисают хрустальные люстры, аппетитно выстроились книжные тома. На плетёном стуле примостилась ручная швейная машинка. Громоздятся вавилонскими башнями коробки с «Лего» и детскими играми, тут же ёлочные гирлянды из фольги, машинки и детские комбинезоны. В одном углу – лабиринт из грубой обуви, в другом – почитай, целая библиотека; старинные корешки тускло поблескивают золотом. Сокровища разложены на разномастных скатертях, висят на хлипких деревянных подпорках, грубо закрашенных железных перегородках, на бетонном полу. Отсюда изгнано полноценное освещение; свет затравленно жмётся к потолку. Здесь отдельный мир, в котором свои правила, легенды, летоисчисление, свои гуру и старожилы. Хлинур не зря медлил, прежде чем нырять внутрь. Он чтил старину, но не любил старье и не понимал, отчего все нынче стали так падки на винтаж; всему своё время, нельзя застревать в 1980-х или в начале века. Любоваться прошлым нужно, не забывая о дне сегодняшнем, это единая ткань, а сбегать в него могут только безумные романтики и глупцы.
Гисли торговал старыми дисками с фильмами и музыкой. У него были свои преданные покупатели, своя система взаимозачётов и обмена, поставщики, притаскивающие ему разные древности в расколотых пластиковых боксах и с выцветшими вкладышами. Если его спросить, то он расскажет вам с точностью до кадра, в каких сценах Брюс Уиллис демонстрирует самые шикарные удары, какие песни Шер входили в хит-парады, сколько миллионов собрала та или иная тупая американская комедия. А ещё он в своё время занимался контрабандой – и, очевидно, был верен призванию, потому что, завидев Хлинура, угрём выскользнул из-за прилавка, нырнул за поворот и – Хлинур увидел это, когда добежал до перегородки, – вылетел на улицу на набережную.
Они оба быстрыми ланями заскакали по набережной, назад на Триггвагата. Вот клетчатая фланелевая рубашка мелькнула за углом, вот позы людей подсказывают, что только что они отшатнулись, пропуская беглеца, вот хвост к киоску с хот-догами преградил бегущему путь, так что пришлось забрать сильно влево, на проезжую часть, а там как раз аж три машины подряд.
На глазах у теснившихся в киоске мальчишек, под увертюру дразнящего аромата жареного лука они склеились намертво – запыхавшийся Гисли и порозовевший Хлинур.
- Это к Греттиру все вопросы! Я к этому никакого отношения не имею, что бы там не говорили! - сразу быстро проговорил беглец.
Хлинур взял себе на заметку, с кем из коллег потом надо перешепнуться, а пока твёрдо и сурово посулил:
- Сделаем вид, что меня это не касается, но ты мне за это ответишь на кое-какие вопросы. Как можно честнее ответишь. А иначе…
Пленник тяжело дышал, но смотрел угрюмо, исподлобья. С вызовом.
- Так мы договорились или как?
- Хорошо, но пойдём это за кофе обсудим, - упёрся Гисли. К нему со стремительной скоростью возвращалась привычная наглость. – Я до твоего прихода как раз обедать собирался.
Они вернулись в Колапортис, устроились у стены, подле локтя уродливого пластикового официанта. Попкорн вяло ворочался за грязным стеклом автомата, патриотично увенчанного флагом.
Гисли ковырнул свой сэндвич. Креветки одна за другой обречённо попадали на тарелку.
- Твой брат тебя ведь во всё посвящал.
- Естественно, - с достоинством подтвердил Гисли. До сих пор может, пожалуй, сойти у неприхотливых дам за завидного кавалера - особенно если побреется, вставит выбитый зуб, да выбросит в помойный бак эти кошмарные шмотки, которые родом однозначно с соседних лотков. Глаза наглые, бегают, что тараканы. Маленький рот в красивой ухмылочке.
- Скажи откровенно: он когда-нибудь был с тобой в доле?
- Не марай память моего брата! – пафосно отрезал Гисли.
- А кто-нибудь из его приятелей? Никто из его друзей не искал способа подзаработать?
- Мне хватает своих друзей.
- Ты же в курсе насчёт этого парня, - Хлинур положил перед Гисли фотографию Хейдара. – И его ты точно знал.
- Я и не спорю, - пожал плечами тот. – Это тот, что пропал.
- Да уж, это мы знаем. А ещё что можешь про него сказать?
- Нормальный был парниша.
- А подробнее?
- Отвязный.
И молчание. Гисли не из тех, кого разговоришь. Он мастер убалтывать дам, но с полицией всегда держится на удивление мудро. Взял манеру перед тем как ответить даже на самый простой вопрос, хоть продавщице в магазине, брать паузу на обдумывание.
- Так дело не пойдёт, - раздражённо возразил Хлинур. Ему тоже хотелось есть, но блины и сэндвичи на замызганном прилавке его не прельщали, от едкого сладкого запаха старья першило в носоглотке, а к тому же – отойдёшь за кофе на полминуты, а Гисли непременно смоется. Он сглотнул слюну. – Давай-ка конкретнее.
- Я с ним перекидывался парой-тройкой фраз, когда он приходил к нам в дом. Вот и всё.
- Ты сам сказал, что у вас с братом друг от дружки секретов не было.
- Не было.
- Меня не волнует, чем занимался ты. Меня интересует то, чем занимался Хейдар.
- Я знал, что он звукарь. Он хвастался каждым концертом, на котором работал. Его распирало от гордости, если всё проходило как надо. Он вообще трепался направо и налево обо всём, что купил, сделал и нашёл.
- А вместе с Синдри они ничего не мутили?
- Синдри не разбирался в музыке.
- Ответь мне честно, и я обещаю, что тебе это не аукнется: он когда-нибудь просил тебя или кого-нибудь из твоих друзей помочь ему потихоньку выехать из страны?
- Если бы и просил, то я мало чем мог помочь.
Хлинур и так это понимал. Серьёзную карьеру Гисли начал спустя год после исчезновения Хейдара.
- Я о другом спрашиваю: он интересовался, к кому обратиться, как это устроить?
- Нет.
- Ты бы ему не отказал, ведь так?
Гисли распечатал зубочистку.
- У меня из-за тебя торговля стоит.
- Значит, не отказал бы.
- Друзья моего брата – мои друзья. Но он не просил.
- Будь добр, припомни: шесть лет назад твой брат загорелся одной идеей. Сколотил компанию приятелей, которым эта идея пришлась по душе. Ещё кое-кого туда зазывал. В том числе и Хейдара.
- Синдри загорался идеями каждую неделю.
- А были те, что могли принести деньги?
- Он изловчился и получил работу в фирме, которая импортирует бытовую технику. Вот лучшая его идея. Я всегда знал, что он сумеет хорошо устроиться. Последние годы носил отличные костюмы, надо сказать.
- Синдри тебе рассказывал о «Проекте 318»?
- Это что?
- Нечто, связанное с компьютерными технологиями.
- Тогда не рассказывал. Я люблю компьютерные игрушки, но не более.
- И тебе это название ни о чём не говорит?
- Кажется, когда-то я видел у него на мониторе зелёную заставку с какими-то цифрами. Но меня не интересовало, чем они там занимаются.
- Они?
- Ну да. Он и Оули Оддссон.


Она с кряхтением приподнялась, перевернулась, села. Заснуть посреди белого дня на диване, уткнувшись лицом в жёсткую подушку и блокнот, проспать несколько часов – такого она от себя не ожидала. Она оттерла с подбородка слюну, бережно помассировала щеку, изборождённую глубокими полосами. Сгребла в кучу файлы, на которых заснула. За окном закат.
Часть бумаг оказались на полу. Собирая их и аккуратно раскладывая, она заново свыкалась с той мыслью, что пришла вчера ей в голову.
Когда человек начинает новую жизнь, он заводит новый дом, новое имя. Но у него остаются старые привычки. Гвюдрун была уверена, что отправь её на Антигуа, переименуй, перекрои внешность, она всё равно будет упорно класть авторучку справа от компьютерной мышки, телефон слева от клавиатуры - и никогда наоборот, точно также как и не перестанет делать кофе очень сладким, а картошку очень солёной.
Если Хейдар жив, он должен существовать где-то в Сети. Представить себе, что человек с такой высокой интернет-активностью внезапно откажется от сёрфинга по любимым сайтам и от использования всех интернет-общения, практически невозможно. А раз так… Забросить старые блоги и почтовые ящики легко. Правда, сама Гвюдрун считала смену адреса электронной почты событием, равносильным клинической смерти. Уничтожить свой почтовый ящик у неё рука бы не поднялась. Когда ей пришлось сменить номер телефона, с ней чуть не случился приступ. Она сроднилась со своими контактными данными, как сроднилась с номером своей квартиры и – да, как ни парадоксально, - со своим размером обуви. Они стали частью неё, и добровольно отречься от них казалось иссечением собственной плоти. Но - то она, а те, кто помоложе, смотрят на такие вещи философски. Они меняют аватары еженедельно, несколькими нажатиями кнопок стирают интернет-дневник за несколько лет, в играх позволяют расстреливать, распылять и съедать себя по несколько раз за вечер. Для неё это дикость, даже в шутку, а они приучились умирать и смотрят на такие вещи легко.
Шесть лет назад он был вынужден оставить всё и держаться как можно дальше от излюбленных мест. Но как долго можно быть настороже? Они, разумеется, интересовались, не заходил ли он на свою страницу в Фейсбуке или в свой почтовый ящик уже после исчезновения. Если ему пришлось бежать неожиданно, то такая потребность могла возникнуть, хотя шанс, что человек, хорошо разбирающийся в IT-технологиях, предпримет такую попытку, мизерный. Однако как давно они позабыли о существовании его страницы и о существовании его самого?.. До сих пор она считала давность дела огромным минусом, однако сейчас ей пришло в голову, что был в этом и плюс: любой беглец бы за это время утратил бдительность. Во всяком случае ослабил бы неусыпный контроль за каждым своим движением.
Она отправилась в архив, подняла информацию о сетевой жизни Хейдара. Аккуратно скопировала перечень форумов, которые он посещал - большинство из них были специализированными, – и составила список аккаунтов. Она отобрала те форумы, на которых был ограниченный круг пользователей. На большинстве ресурсов можно было просмотреть профили пользователей и узнать дату их регистрации. Сделать выборку сообщений конкретного пользователя. А остальное – дело времени. Методично выписать никнеймы, не спеша проанализировать тексты, сравнить с сообщениями Хейдара, узнать у программистов про пресловутый информационный след – вдруг можно проверить, кто откуда пишет.
Нет, она не надеялась, что профессионал допустит какую-нибудь детскую ошибку и не позаботится о своей безопасности, но подсказка могла таиться в чём-то, на первом взгляд безобидном: темы, в которых пользователь наиболее активен, выбор никнейма, стиль сообщений. Пусть она мало что понимает в компьютерных технологиях, но попытка не пытка. Если он рискнул появиться в баре, где крутилась исландская публика, то почему бы ему не начать вести себя менее осмотрительно и в интернете?
Она колупнула пальцем другую распечатку.
Эти бумаги она знает наизусть. В своё время они изучали семью Хейдара под микроскопом – как и всё остальное, что было с ним связано. Брак у Оливии первый. Замуж за Эгиля она вышла достаточно рано. Ребёнок точно от мужа, впрочем, тут и уточнять не надо: Хейдар примирил в себе черты обоих родителей, семейное сходство не просто отчётливо просматривается, а бросается в глаза. Среднестатистическая обычная семья, таких тысячи. Средний уровень дохода, самое обычное образование, самые стандартные профессии, самая обычная внешность. Простые люди. Не задаются, не изображают из себя умников, не впадают в чудачества. Не скандалят, не пилят друг дружку. Красота да и только. Только вот Гвюдрун свято верила в то, что если снаружи всё слишком уж хорошо, то должен быть подвох.
Вчера Гвюдрун наконец посмотрела норвежский триллер: вдруг в нём таилась подсказка? Режиссёр умел держать в напряжении, ничего не скажешь, но если в фильме и была подсказка, то она её не увидела. Зато и опомниться не успела, как пролетели полтора часа. Махнула рукой. А сегодня внутри опять тот же зуд. Что она пропустила?
Тот ноябрьский вечер родители Хейдара мирно провели за готовкой (Оливия занялась выпечкой) и беседой: обсуждали, не пора ли купить новую микроволновку, как обстоят дела у пары, с которой они дружили семьями, - там только что появился внук и одновременно возникли трения между невесткой и свекровью. Домашние неспешные разговоры. На полчасика заглянула к ним соседка.
Гвюдрун читала и перечитывала. История Эгиля. История Оливии. Что же не так в этих идиллических документах? Распорядок дня обоих. Коллеги, привычки, доходы. Отзывы соседей. До чего загадочными у людей на фотографиях выходят глаза. В них всегда чудится лёгкая насмешка. Ещё бы. Портрет не переиграть в гляделки. Бумажки, бумажки, бумажки. Она зацепилась взглядом за одно имя. Свава. Десять лет проработала вместе с Эгилем. Знакома с его женой.
Гвюдрун выписала номер. Попробовала дозвониться – сама не зная, что ожидает услышать. Никто не взял трубку.


Мимо них в закатных лучах брёл мужчина лет пятидесяти. На носу - очки с оранжевыми стеклами, в руках - огромный красный крест и табличка, на которой такими же красными аршинными буквами написано «Иисус спасает». На губах довольная улыбка. Они оба проводили его взглядом.
- И что она изображает? – Хлинур указывал на скульптуру, которая возвышалась посреди газона.
Они с Рангхильдур сидели на ступенях и наблюдали за ручейком прохожих. Официально он отправился уточнить у неё насчёт домработницы-литовки. Позвонил, а она сказала, что только что рухнула на скамейку, устала, как собака, поела в пиццерии рядом с озером, если ему что надо – пусть сам к ней подходит.
- Вряд ли. Ничего не изображает. И изображает всё сразу. Для этого и существует абстрактное искусство.
- Как мотив?
- ?
- У всех и у всего есть мотив. Начало и конец. Первопричина. Во всех поступках.
- Ты всерьёз?
Она горбилась, позвонки можно пересчитать через рубашку, как выросты на хребте динозавра.
- Абстрактная живопись и скульптура становятся мотивом для размышления. Дают толчок для творческого процесса внутри самого зрителя. Пока он смотрит на объект-повод, он творит внутри себя версии, собственные произведения искусства…
Она покосилась на него, как на слегка чокнутого. Он и сам удивился, с чего это его понесло.
- Ты не согласна? С точки зрения владелицы галереи - жуткая и наивная профанация?
- Я ничего не сказала.
Хлинур и хотел бы перевести разговор на что-нибудь более приземлённое, да беда в том, что у него не было кубиков, из которых можно было выстроить опрос свидетеля. Да, литовскую домработницу Рагнхильдур помнила. Один раз, когда приезжала вместе с матерью к тётке, столкнулась с ней во дворе. Вышла покурить - её бесило, что пришлось согласиться на эту дурацкую поездку – и наткнулась на эту девушку. Ей, кажется, не понравилось, что Рагнхильдур курит в вылизанном садике. А где ещё ей было курить? В доме так вообще что вы, что вы. У них даже пепельницы нет, а от пепла в мусорном ведре Эрла чувств бы лишилась. Эта замкнутая девица, ничего не сказала, но - глянула. На приветствие что-то коротко буркнула. Потом Рагнхильдур как-то наткнулась на неё в торговом центре. Та была с парнем ей под стать, и они откровенно ссорились.
В самом деле, сказал себе Хлинур, неприлично так сразу, едва дослушав ответы на свои вопросы, уходить.


Трёстур ополоснул лицо и посмотрел на себя в зеркало. У него лицо бродяги. Или преступника. Помятое виноватое лицо. Таким оно стало несколько лет назад.
А до этого было лицом слабака.
Сколько Трёстур себя помнил, он был сильным человеком. Всегда держал слово. Всегда мог постоять за себя. Для человека его профессии даже слишком хорошо. Так было, пока он рос, пока учился. Ему не нужно было дважды напоминать о его обязанностях. Он не пил, не гулял, не врал. На руках перенёс жену через порог их дома. На руках переносил их детей. Потом, когда они с женой разошлись – беззлобно, друзьями, так же, как когда-то, почти детьми, поженились, - он добросовестно навещал сыновей и выполнял отцовские обязанности лучше многих других.
Они встретились на спектакле. Он увидел её в зале. А обычно зал был скопищем тёмных клякс на затёртой палитре. Потом, уже после того как он вынырнул из душных миазмов закулисья – запах жирного грима, наэлектризованной синтетической ткани, растоптанных джазовок, деревянных ступеней узкой лестницы, - она приветствовала его, как старого знакомого. Почему она задержалась тогда в маленьком фойе?
Раньше у Трёстура не было любви. Он ходил, дышал, улыбался, смеялся, потреблял пищу. Вставал поутру и ложился, когда чувствовал усталость. У него были друзья и подруги, на Рождество он отправлялся к родителям и с аппетитом ел ягнятину, а потом получал в подарок полезные и добротные вещи.
В тот вечер она подарила ему полмира. Этот подарок был завёрнут в несколько минут, всего лишь во взгляд через плечо, как в простую бумагу. Но он потянул за ленточку – и ему дали знать, что теперь он может в любой момент постучать в её дверь, позвонить по её номеру, положить голову ей на плечо, отправиться с ней на Марс и быть безмерно счастливым. Трёстур был застенчив, робок; сцена не вылечила его от детской наивности, напротив: сохранила его, точно в формалине, нетронуто непосредственным, доверчивым. Он и верил и не верил одновременно, что кто-то может захотеть подарить ему такой подарок, что отныне в его уютном мире существует нечто огромное, очень дорогое и сверкающее, как огромный автомобиль посреди гостиной на ковре. Трёстур обходил диво дивное кругом, нерешительно притрагивался к хромированным деталям, улыбался, скромно потупившись, мечтал нажать на гудок, радовался и удивлялся. Новинка должна была исчезнуть, но она не рассеялась дымом. Он поверил, что она настоящая.
С остальными подарками она была скупа. Казалось, обычай обмениваться на определённые даты вещами вызывает у неё презрение, хоть она и держала при себе свои мысли на этот счёт. Когда в её день рождения он поставил перед ней коробку с бантом, она нахмурилась, пытаясь разгадать, что это за жест такой, архаичный, языческий. Праздники и торжественные даты она вообще игнорировала с суховатым равнодушием. Есть они, нет их – ей было неведомо. Она вообще выбивалась из всех правил и стандартных представлений о том, как надо. У неё были очень тонкие, как иссушенные веточки, пальцы, с коротко обрезанными ногтями. Голос – такой же сухой и резкий. Суждения – беспощадные и парадоксальные. Глаза – чуть косящие. Чёлка – чуть длиннее, чем нужно. Ничего особенного, вразрез с обычными понятиями о том, что такое привлекательный человек. А убери хоть одну из этих чёрточек – и равновесие нарушится. Трёстур перешёл в её веру с восторгом: кому нужно материальное, люди должны обмениваться более ценными подарками, тратиться не деньгами.
Всегда ли страсть разгорается с особой силой там, где до того было девственное безмятежное пространство? Нетронутое поле пало под стеной огня, который пустили для его расчистки от сорняков. Полыхало всё. Трёстур с трудом мог представить себе, что когда-то он жил без неё. Разве это возможно? Он вставал поутру и вместо солнца ему светило её присутствие в мире. Он ложился, когда чувствовал усталость, лишь для того чтобы набраться новых сил, нужных для того, чтобы думать о ней и обожать её завтра. Он ходил, потому что в каждой его мышце циркулировала влитая в него любовью сила. Он ел, потому что каждый кусок пищи и каждая чашка кофе становились тостом на пиру в её честь. Из каждого сантиметра его тела прорастали сотни рук, чтобы крепче обнять её. Его присутствию в мире отыскалось наконец объяснение. Раньше то было загадкой, теперь же всё стало на свои места.
Его бесконечное счастье омрачала лёгким облачком только одна вещь: он мог умереть, а ежели так, то кто будет обожать её? Нет, иначе: он знал, что ему предстоит умереть, через сорок, двадцать, пять – кто знает? – лет. А куда денется его преклонение, неужто рассыплется в прах? Трёстур никогда не думал о таких вещах раньше, они казались ему естественными, как отправления человеческого организма, накатанной дорогой, но раньше у него не было того, что он не желал оставлять за порогом жизни. Что с нами происходит, когда мы умираем? Исчезаем ли мы? Когда его тело поделено будет между червями, растаскано на атомы, что станется с его памятью о ней? Он морщил лоб, не в силах осмыслить этот парадокс, но если его разум и пасовал, то все его душевные силы были брошены на решение загадки.
Они встречались в его квартире на Фрахкастигур, и наступила новая эра.
Друзья говорили ему: ты будто заново родился. А разве любовь не есть новое рождение?


Асгейр Тор был высоким мужчиной с античным лбом. Когда Гвюдрун пришла к нему в первый раз, шесть лет назад, то почувствовала себя первокурсницей, невесть отчего удостоенной чести быть приглашённой в кабинет загадочной звезды для разбора своего никудышного эссе. Можно было не сомневаться, именно такое впечатление Асгейр Тор и производил на своих студенток. Было в нём всё, для того необходимое: рассеянное небрежение, с каким он принимался смотреть в окно, продолжая что-то рассказывать своим ровным, хорошо поставленным голосом; широкие плечи, обтянутые тонким кашемировым джемпером; очки, которым он отгораживался от сиюминутных проблем; равнодушие к тому, чем слушатели занимаются на его лекциях. Профессор существовал сам по себе, в ином измерении, и был не слишком стар, чтобы вызывать отклик во впечатлительных девичьих сердцах. Лет сорок пять сейчас, значит, тогда ему ещё не было сорока.
В тот раз он усадил её в самое удобное кресло, настоял на том, чтобы угостить её чаем, показал фотографии со своего путешествия в Рио. Он был одним из преподавателей Хейдара Эгильссона. В итоге, однако, допрашивал его Хлинур, а она смущалась и едва не краснела, отмечая, что Асгейру присуща не профессорская, а богатырская стать, а речь его опутывает не хуже, чем нотки, вылетающие из дудочки заклинателя змей.
- У нас появились кое-какие новые сведения.
- Вот как. Боюсь, я за это время забыл и то немногое, что знал.
Гвюдрун и слышала, и читала его показания. Действительно, немногое. С ним тогда беседовали лишь потому, что он созванивался с Хейдаром в день его исчезновения. Что-то связанное с учёбой. Впрочем, декан и остальные преподаватели и вовсе не смогли ничем помочь, их сразу же оставили в покое.
За это время Асгейр Тор прибавил к своему арсеналу лёгкую седину, а Гвюдрун разучилась подпадать под обаяние мужчин старше неё.
- Хейдар не делился с вами своими планами на будущее? Как он видел свою дальнейшую жизнь? Планировал остаться в Рейкьявике или уехать? Например, за пределы страны? Собирался строить карьеру?
- Вряд ли, - Асгейр поправил авторучку, норовящую выскользнуть из нагрудного кармана. – Насколько я могу судить, он был не из тех, кого гложут амбиции. Просто хороший парень. Лёгкий. Охотно поддавался лени и искушению побездельничать. Из той породы людей, что лишены честолюбия и рискуют к сорока годам оказаться холостыми тусовщиками. Этакими свободными художниками.
Он тут же сделала некий неуловимый пасс рукой и извиняющимся тоном добавил:
– Я не хочу сказать, что он бы так закончил. У него была голова на плечах, вот только он редко ею пользовался. Схватывал-то он легко, но есть прирождённые программисты, те, кто получают наслаждение оттого, что из воздуха, из абстракции ткут стройную систему. Он, к сожалению или к счастью, к таким не относился. Для Хейдара всё это имело лишь прикладную ценность: ухватить суть, понять, как что работает, желательно побыстрее, а главное - понять, как что с толком использовать. После этого он терял к изученному интерес. Дальнейшее углубление в тонкости, вся эта высокая теория наводили на него скуку. Я запомнил его благодаря тому, что он проспал мой экзамен.
Он улыбнулся своим воспоминаниям.
- Учитывая, что его знания по моему предмету оставляли желать лучшего, у нас были темы для разговора, в том числе и о будущем, - но всё это в контексте аттестации.
- Похоже, вас не задевало его равнодушие к вашим лекциям.
- Я уважаю право студентов на предпочтения и антипатии, а в своих лекциях мне самому какие-то моменты кажутся слишком отвлеченными от жизни, скучными или заумными. Иногда я слушаю себя и задаюсь вопросом: а я бы не зевал от такого рассказа? К тому же, у него было такое живое лицо – на нём моментально отражались все эмоции, смены настроения… Было трогательно смотреть, как он пытается сделать вид, что знает ответ – или делает вид, будто сожалеет о том, что не знает.
- Он когда-нибудь упоминал о том, чем занимался? Возможно, обмолвился о своих работах…
- Это было бы, как минимум, бесполезно. Да, я слыхал, что он помешан на музыке, пишет тексты к песням, но мы это не обсуждали. Творческий процесс – это не моя епархия. Как я понимаю, на факультет его привела любовь к звукоаппаратуре, а компьютерные технологии… Современно, перспективно…
Гвюдрун кивнула.
- Я имею в виду другое: он делал иногда сайты на заказ… Наверное, что-то ещё… Простите, я плохо разбираюсь в вопросе… Об этом он вам не говорил? Вам или другим преподавателям?
Асгейр Тор тепло улыбнулся её невежеству, вероятно, счёл его трогательным. - Не думаю. Подобные работы вряд ли зачлись бы на лабораторных, а ему было с кем делиться радостями и горестями, помимо нас.
- А вам что-нибудь говорит название «Проект-318»? Мы подумали, это может иметь отношение к учебной программе… Или разработке… не знаю, какой-нибудь базы данных… сайта…
Она снова смешалась, чувствуя, что не может сформулировать грамотно свой вопрос.
- Не припомню ничего, даже отдалённо похожего. Я могу проверить, поспрашивать, но сомневаюсь, что смогу обрадовать вас содержательными новостями.
- Да, я была бы благодарна. Возможно, это как-то связано с другим вашим студентом - Синдри Хилмарссоном.
Асгейр Тор с самым серьёзным видом кивнул.
- У меня есть ещё один вопрос. Вы преподаёте много лет, а значит, хороший психолог… Только что дали ему такую точную характеристику, - Гвюдрун решила, что дозированная лесть не помешает. - На ваш взгляд, мог Хейдар быть замешен в нечто не совсем законное? Гипотетически? Вы говорили, он был не слишком прилежен. А мог он счесть некую аферу занятной игрой, развлечением?
- Если вы спрашиваете о том, был ли он способен соврать, спустить штаны перед телекамерой, ввязаться в розыгрыш, даже немного противозаконный, то - да, безусловно. Если речь идёт о демонстрации юношеской удали, азарте, самолюбии, то да и ещё раз да, тут и вопросов не возникает. Но если вы клоните к тому, что он мог сознательно и продолжительное время участвовать в преступной деятельности, то мне сложно поверить в подобное. Видите ли, такие, как он, уповают на удачу, на счастливый случай. Именно благодаря тому, что Хейдар полагался на судьбу, он не способен был ввязаться во что-то дурно пахнущее.
- Это как?
- Он верил, что к нему и так придёт то, что ему нужно, так зачем напрягаться? Можно сказать, он плыл по течению – в основном, в хорошем смысле этого слова. Я бы предположил, что это распространялось на все сферы его жизни – учёбу, работу, личные отношения. Достаточно было посмотреть на то, как он вёл себя с Аустой. Никакого камня за пазухой, никаких подростковых обид. Он её не избегал, они остались друзьями – в полном смысле этого слова, а не как эвфемизм, за которым кроется: «сжать зубы, выдавить приветствие и не сказать гадость». Взять хотя бы такую мелочь: когда она разбила машину, он её подвозил домой.
- Сразу после расставания?
- Не сразу, спустя пару месяцев. В начале осени, я думаю. Тогда как раз начались эти бесконечные дожди, слякоть…
- А почему её не подвозил Томас?
- Он сломал ногу. Пропустил несколько недель.
Гвюдрун напрягла память. Да, действительно, в самом начале учебного года Томас неудачно упал дома с лестницы, вешая жалюзи. Сломанная лодыжка. К моменту начала расследования он уже резво бегал, даже непонятно, как упоминание о травме появилось в протоколах.
- Вы всегда замечаете, кто из студентов с кем встречается или расстаётся?
- Для этого не нужна наблюдательность. Они сидят вместе на лекциях, целуются в коридорах, откусывают от одного бутерброда. А если потом девочка всюду появляется с другим мальчиком, то ответ прост, как дважды два.
Гвюдрун вспомнила, как дотошно они исследовали всё, что было связано с Томасом Торкельссоном. Всё, что могло подсказать, почему Ауста променяла одного мальчика на другого. Ответ, к которому они пришли, действительно был прост: захотела и поменяла. На чашах весов оба были примерно равны, два среднестатистических жизнерадостных оболтуса, и первую неделю расследования Гвюдрун только что не путала их.
- Ещё весной Ауста переключила внимание на Томаса. Но, я вам уже говорил раньше и говорю сейчас, это обстоятельство никак не сказалось на их отношениях с Хейдаром. Томас, Ауста и Хейдар продолжали общаться. Довольно тесно. Вместе сидели в студенческой столовой, вращались в одной компании. Правда, Ауста – девушка независимая, потом ездила на автобусе.
- А что такое случилось с машиной Аусты? Серьёзная авария?
- Вот тут точно ничем не могу быть вам полезен: даже если я каким-то чудом и узнал подробности, то напрочь позабыл. Я и запомнил-то этот эпизод по чистой случайности: Ауста влетела в аудиторию спустя четверть часа после начала лекции, взъерошенная. Обычно она не опаздывала. Даже странно – такая импульсивная девушка и при этом такая пунктуальная. После занятий я нечаянно услышал, как она жаловалась подруге по поводу машины. Правда, не поручусь, было ли дело в аварии или я недопонял, и речь шла о банальной поломке.
- И откуда вы знаете, что Хейдар её подвозил?
- Из окна преподавательского кабинета отличный вид.
Гвюдрун подумала, что для человека, читающего лекции с таким отстранённым видом, профессор более чем наблюдателен.


Дети ныряют в бассейн. Брызги, как кружево, враз сплетённое над их головами, окаймляют взбаламученный аквамарин. Мяч ввинчивается в небо, замещает в нём на какой-то миг солнце. Самокат несётся по улице, лавируя между лужами. В микроволновке вертится тарелка. Поцелуй перелетает с одних губ на другие. Будущий отец прикладывает ладонь к животу жены, ловя движение ребёнка в утробе. Женщина застенчиво опускает ресницы, и на её кожу падает невесомая тень.
Светофор моргает – и горстка пешеходов семенит по переходу. Старик на лавочке разворачивает газету, встряхивает листы. Глава семьи, вернувшийся с работы, наклоняется и целует жену на пороге. Дети толкаются за компьютером, борясь за игру. Дворник метёт дорожку. Домохозяйка протирает ладонью запотевшее стекло. Тоненькая струйка кофе взбивает пенку в белом окружье чашки, крутится вокруг своей оси, кокетливо свинчивается, как девочка в новом платье. Множатся белые пузырьки у фарфоровых стен. Сверху оседает рыжей пылью корица. Миллиарды движений в секунду в каждом уголке мира. Миллион изменений. Непрерывно растут, набирают зрелость и засыхают травы, под яичной скорлупой строится скелет птенцов, ширятся трещины в стенах Колизея.
Спешащий молодой человек вытягивает шею, чтобы разглядеть часы на стене здания. Женщина вынимает мобильный телефон – посмотреть, есть ли у неё в запасе минутка, чтобы заскочить в магазин. Я опаздываю. Нет времени. Скоро буду. В прошлом году. Завтра. В дни моей молодости. Когда я закончу школу. Как только я женюсь на тебе. Когда мы поедем в отпуск. Когда он был помладше. Едва она пришла к нам в редакцию. Тогда у меня ещё не было ни одной морщинки. Когда он родится. Спустя час после того. Десять лет назад. Лет через пять. Жёсткий проволочный каркас, на который натянута кожа. Стрелки бегут в обратном направлении, а солнце катится с запада на восток.


Гвюдрун удалось отыскать уже почти датчан Брунью и Свейнна. Оба жили припеваючи и мало с кем из земляков общались за исключением своей родни. Открыли небольшой бизнес. Выпечка и обслуживание детских праздников. Примерные граждане. Всё на редкость добропорядочно и размеренно. Она долго ломала голову, как приступиться к разговору.
ГВЮДРУН: Я бы хотела задать вам несколько вопросов о вашем друге, Хейдаре. Мы знаем, что вы общались с ним некоторое время после своего отъезда из Рейкьявика. Обменивались мейлами, созванивались.

ГВЮДРУН: Возможно, вы помните, когда виделись с ним последний раз, и при каких обстоятельствах это происходило.
БРУНЬЯ: Одну минуточку. (В сторону) Свейнн, кто такой Хейдар?
СВЕЙНН (глухо, на заднем фоне): Чего?
БРУНЬЯ: Я спрашиваю: ты знаешь кого-нибудь по имени Хейдар?
СВЕЙНН: Хейдар Хельгуссон.
БРУНЬЯ: Да нет же! (Обращаясь к Гвюдрун) Как его полное имя?
ГВЮДРУН: Хейдар Эгильссон.
БРУНЬЯ (очевидно, прикрыв трубку рукой): Вообще не пойму, чего они хотят. Она говорит, что их интересует какой-то Хейдар Эгильссон.
СВЕЙНН (на заднем фоне, настороженно): А за чей счёт разговор?

БРУНЬЯ (с надеждой): А вы нас ни с кем не путаете?
ГВЮДРУН: Вы знали его через Индриди Рунарссона. Он помогал со звуком на свадьбе вашего брата.
БРУНЬЯ: Эээ… Мы приглашали небольшой ансамбль… О! Так может, вам поговорить с моим братом? Он живёт в Кверагерди, вам будет гораздо удобнее общаться с ним. Точно! Я сейчас дам вам его телефон и адрес…
ГВЮДРУН: Спасибо, но он видел вашего друга всего один раз – как раз на своей свадьбе. И думаю, был занят тогда совсем другим.
СВЕЙНН (довольно посмеиваясь на заднем фоне): Иди-ка сюда, тут такой ржачный момент…
БРУНЬЯ: Ох, тогда даже не знаю, к кому ещё вам обратиться.
СВЕЙНН: Иди же скорее! Ты всё пропустишь!
БРУНЬЯ (извиняющимся тоном): Простите, но мы не помним.

Музыка пульсирует на выделенных ей квадратных метрах, бьётся о деревянные панели стен. В туалете подводит глаза блондинка в старательно изодранных колготках. Колеблется пламя свечи. Девушка в круглых очках прыгает без устали под десятую песню подряд. Каштановое каре поджидает её в воздухе, пока она навещает землю, - что за ней поспевать, всё равно вернётся. Жёлтая кофта поверх зелёного платья, малиновые легинсы. Барабан. Удар. Грохот. Хохот. Скрежет. Выгибается Лейгавегур, рычит спрятанный в моторах зверь, верхушки деревьев шелестят. Звон отлетает от притихших витрин. Земля гудит под ногами, когда десятки человек враз пускаются в дикий первобытный пляс. Виски. Пиво. Приветствия. Да. Нет. Привет. Как жизнь. Давно тебя не видно было. Кого я вижу. Ха, ещё посмотрим. Отстань, я же сказала. Мы ещё подумаем. Да чего вы тормозите.
Телефонные: «А ты едешь? Мы тут», «Будем позже», «Перебирайся к нам». Мир прошит пунктиром смс-сообщений и звонков. Они шныряют над головами трассирующими пулями. По-пластунски ползут по земле, вьются под ногами. Где-то за фасадами, где-то в чреве игрушечных домов. Как великаны, ради смеха забравшиеся в детские домики. Стены вот-вот рухнут наружу. Рёв, заздравный и грозный, сшибается с фырчанием мотоциклов перекатывается под мостовой, гудит в проводах, скатывается по горкам букв граффити, грохочет в водосточных трубах. Сбегает вниз по Скоулавёрдустигур и Ньялсгата. Растекается по Банкастрайти. Сходит на тонюсенький ручеек на Ёстурстрайти.
Предложения на экспорт бьются за стеклом. Раскорячившийся белый медведь, словно с самой Гренландии забрёдший на центральную улицу, скалит пасть. Разбежка дорожек, каждая из которых ведёт в самое сердце. Из него расходится пучок вен, а в их узле пульсирует упорное: «Да, да, да». Маленький пчелиный улей. Соседство всего со всем, неожиданные пересечения жизней, клубок знакомств. Шагнёшь на Лайкьяргата, вынырнешь на Ингольфстрайти. Начнешь с обид, закончишь улыбками. Войдёшь с надеждой, выйдешь с похмельем.
Каждый двор, каждые десять квадратных метров за стенами домиков-картинок трещат по швам от магмы человеческого пыла. Вот-вот выплеснется через окошки неистовое желание жить.


Гвюдрун бросила на себя украдкой взгляд в зеркало. Не так плохо, как она ожидала.
Творчески растрепала волосы по плечам одним быстрым движением и встретила ещё сонный взгляд Стефана дозировано приветливой улыбкой.
Когда первый раз просыпаешься с человеком в одной постели, очень важно, что видишь перед собой. За то, что увидит Стефан, она теперь была спокойна. Что же до её впечатлений… что ж, вид рыжеватых локонов на соседней подушке был не самым плохим вариантом из тех, что могут быть. Одно очко в пользу Стефана.
Кстати, хорошо просыпаться первой. Можно подготовиться к этому важному моменту. А вот другой оказывается застигнутым врасплох.
- Доброе утро, - промычал её гость и сощурился.
- Привет, - а теперь второй скользкий момент. Либо парень начинает нести банальнейшую чепуху и в каждом его движении сквозит неловкость, которая лучше всяких слов говорит, насколько нелепым и некомфортным ему наутро кажется пробуждение в чужой квартире с чужим человеком, либо наглеет и спрашивает, что будет на завтрак.
- Поедешь со мной в церковь?
- Что? – поперхнулась Гвюдрун.
- Через полчаса нам надо быть в Хатльсгримкиркье.
Да, это оригинальнее вопросов про кофе.
- А позже нельзя?
- Нельзя. Через сорок минут начинается концерт. Я пою в хоре.
- Я буду готова через шесть минут, - ответила она, сохраняя абсолютно невозмутимое выражение лица и абсолютно ровный тон. Развернулась и отправилась чистить зубы.
Вот в чём бы она не заподозрила Стефана, так это в любви к хоровой музыке. Но сейчас он благочинно стоял в третьем ряду огроменного хора – в строгом чёрном фраке, с серьёзнейшим выражением лица и с нотной папкой. Гвюдрун покосилась направо, налево – везде сосредоточенные физиономии ценителей вокала - и, после недолгих колебаний, решила, что могло быть и хуже. Любовь к древним гимнам не самое тяжкое преступление.
По дороге в центр они даже избежали натянутого молчания. Потому что Стефан спросил, кем она работает. Логично: она не спросила вчера в клубе, есть ли у него привычка по утрам распевать хоралы, а он не поинтересовался, не со следователем ли флиртует. Вчера он вообще был до невозможности милым, трепался о пустяках, классно танцевал. Ему очень шла едва заметная небритость – рыжеватая щетина. От взъерошенных небрежно волос - сладковатый запах. Да и в ответ на её признание он не сморозил глупость, вроде: «Ты же не арестуешь меня за аморальное поведение?» или «Тогда мы могли бы ночью попробовать в наручниках». Ещё одно очко в его пользу.
Хор прилежно выводил «Лети, наша песня».
- Было очень скучно?
- Со Свейнбьёрном Свейнбьёрнссоном у меня не сложилось, а остальное… - она попыталась подобрать нейтральное слово, может быть, даже отвесить комплимент, но сдалась: - Ничего не понимаю в хоровой музыке.
- Тогда перекусим и прошвырнёмся?
- Куда?
- Да хотя бы и на Видей. Но сначала я должен переодеться, так что заскочим ко мне.
Они уже заезжали к нему перед концертом – за фраком. Благо это на соседней улице. Правда, тогда Гвюдрун осталась сидеть в машине.
- Видей?
- А что такого? Я там был один раз в жизни. Ты же не торопишься. Сегодня суббота. Ты вполне можешь потратить её на своего парня.
Её парень?.. Быстро он ориентируется на местности.

Она разглядывала его квартиру. Квадрат солнечного света на стене. Дартс на другой стене. Уличный шум: галдят туристы, клаксоны автомобилей. До ресторана они не добрались.
- Почему у тебя, блин, нет телевизора?
- Сломался. Выбросил, когда переезжал.
- А новый?
- Да вот, не собрался ещё.
- Так ты окончательно перебрался в центр?
- Ну да.
- То есть ты бы мог однажды вечером остановиться посреди улицы и решить не возвращаться больше туда, где прожил всю жизнь?
- Ты меня сделала этим вопросом, - подумав, хмыкнул Стефан.
- А что в нём такого?
- Я хотел ответить: «Да запросто!», но потом прикинул, что, пожалуй, у меня кишка тонка. Иногда мне хотелось. Весной выходил из дома и думал: классно было бы поехать в аэропорт. Взять билет на первый попавшийся рейс. И отправиться… скажем, в Перу. В Словакию. Да ладно, хотя бы в Осло. Один раз я так и сделал – развернулся и поехал в Кеплавик.
- Ты взял билет в Словакию? – не поверила Гвюдрун.
- Нет, конечно. Я стоял в зале ожидания и смотрел на то, как самолёты взлетают. Даже от мысли, что я могу оказаться на одном из них, дыхание перехватывало.
- Но что бы заставило тебя это сделать? Отчего можно сняться с якоря и сесть на самолёт?
Перезвон от Хатльсгримкиркьи мягко вкрался в уличный гул, а потом подмял его под себя. Церковь передавала им привет – по крайней мере, Стефану, он же её ублажал своим поставленным голосом поутру, так что между ними должны быть особые отношения.
- Миллион разных вещей. Если с утра ты открыл холодильник и обнаружил, что твой йогурт заплесневел. Если любимая рубашка оказалась в корзине для грязного белья. Если не можешь найти любимые трусы. Если солнце припекает сильнее обычного. Если вспоминаешь, что тебе тридцать лет, и ты ещё нигде не был, а в отпуск тупо колесил по окрестностям. Если где-то в мозгах сидит идея, что неплохо бы прыгнуть с парашютом, научится танцевать сальсу, попробовать утку по-пекински, проехать автостопом по Индии - и понимаешь, что у тебя не будет запасной жизни, в которой ты всё это проделаешь. Если что-то щёлкнет в голове.
- Даже если дома тебя ждут жена, дети, родители?
- Это проверка на то, насколько я ненадёжный парень? – улыбнулся Стефан. - Так ведь жена, дети, родители - это у тебя уже есть. А где-то там, куда летят самолёты, – то, чего у тебя никогда не было, и, если не рискнёшь, никогда и не будет. Как узнаешь, если не высунешь голову из гнезда? Любой человек может такое выкинуть. Вопрос в том, как часто мы делаем то, чего нам на самом деле хочется.
- Ой, прекрати, это слишком уж попахивает философией! Будь так, полстраны бросились бы в бега.
- Вряд ли. Знаешь, почему? Все хотят сбежать и начать новую жизнь, факт. Но все прекрасно понимают, чем это кончится.
- Чем?
- Они будут просыпаться в своём новом жилище в Словакии или в Буэнос-Айресе, зная, что через полчаса им нужно быть на новой и уже надоевшей работе. Будут целовать в лоб новую жену или нового мужа, выходить на улицу – и испытывать страшное искушение рвануть в аэропорт и сесть на первый попавшийся самолет, который летит, например, в Гренландию.
- Тогда зачем пытаться? Проще посмотреть на самолётики издали – а ещё лучше на картинке.
- «Все мы странники и пришельцы… и ищем будущего».
-?
- Откуда-то из Библии.
Ах да, он же поёт в церковном хоре. А значит, иногда слушает проповеди.
- И в чём тут смысл? Тяга к бродяжничеству?
- Ты любишь острую кухню?
- Не особо.
Стефан заложил руки за голову и мечтательно улыбнулся в потолок. Солнце заигралось в рыжих волосах у него в паху.
- Меня воспитал отчим. Отец развёлся с матерью, когда ему было сорок пять, а ей двадцать девять. Десять лет прожили, женились по любви. Ни разу не ссорились.
Гвюдрун не стала перебивать: на занятиях по психологии её учили, что особо изворотливые преступники любят порой пуститься в доморощенную философию. Так сказать, открыть полицейским глаза на скрытый смысл своих поступков и сложность мироустройства. Упиваясь звуками своего голоса, они могли сболтнуть что-то и впрямь полезное для следствия.
- Если изо дня в день ешь проверенные диетические продукты, однажды тебя вдруг осеняет: стоп, а где же перчик? Отчего всё такое пресное? Один парень воображает, будто это оттого, что он никогда не сигал с парашютом. Другой – что юная студентка поможет сбросить десяток лет. А женщины? Обычно когда женщинам хочется новых ощущений…
- …они заводят любовников?
- Детей! Они заводят детей. Когда им надоедают иные способы занять время, они решают – оп, мне надо родить ребёнка! Или… Неважно. Ты и так поняла, что я хочу сказать: они осознают, что им в жизни недостаёт перчинки. Точно также и с путешествиями. В дороге этот зуд успокаивается. Логика простая: раз я куда-то иду, то есть шанс, что в правильном направлении. Может, это и не так, понимаешь? Может, они прямиком в тартарары шагают, не в том суть. Стоять на месте – это точно проигрышный вариант, а вот не давать себе погрязнуть в болоте – в этом есть смысл.
- Так ты ненадёжный парень? – стараясь выправить тон на как можно более шутливый, спросила она.
- Конечно. Я обещал позвонить одной девушке, когда мы были на гастролях в Бельгии, но так и не позвонил. Перед тем испугался и сбежал от неё - рано утром. В моём электронном ящике копятся неотвеченные письма. Когда я учился, то крал орешки и шоколадки в супермаркетах. У меня есть долги. Меня штрафовали за превышение скорости. И иногда я пропускаю репетиции, сказавшись больным. Да: ещё могу улететь в Словакию.
- Кстати: что ж тебя тогда остановило?
- Я посмотрел на часы и понял, что если не потороплюсь, то не успею до закрытия супермаркета купить продукты, а дома шаром покати.


Хлинур заходил в свежеотремонтированный подвальчик, но Рангхильдур там не оказалось. Только полная весёлая девушка, которая назвалась Анной Лильей. Хохотушка. Они поболтали.
Он провёл утро, гоняясь за домработницей из Литвы. Картина начала вырисовываться, как ему показалось. Девушка приехала в Исландию вместе со своим гражданским мужем. Судя по всему, тот был не подарок. Соседи дважды вызывали полицию из-за того, что из квартиры этой парочки доносился шум. Правда, ссоры происходили на литовском, а полиции женщина отвечала, что у них всё в порядке. Когда Хлинур нагрянул к ним в дом, перепуганный его натиском парень заявил, что его девушка давным-давно его покинула. Где она, он не знает. У неё новый приятель. Оснований обвинить литовца, отчаянно пытающегося доказать, что он подругу и пальцем не тронул, не было, но Хлинур уже сделал охотничью стойку. Если девушка вынуждена была бежать от очередного скандала, бежать в панике, то где спрятаться безопасней всего? Уж не в доме ли своих бывших работодателей?
Конечно, Анне Лилье он о своих догадках не рассказывал. Да ей и не требовалось подбрасывать темы для разговора, она такая общительная.
Где Рангхильдур? Ой, да у неё столько дел! Забегала с утра, обещала вернуться к обеду, а потом позвонила, что задерживается. Если бы она, Анна Лилья, столько бегала по городу, была бы такая же худая. Ха-ха! Но разве перевелись мужчины, которым нравятся девушки в теле? Она может составить статистику, ха-ха. Как ему дизайн помещения? Правда, вышло здорово?
А он вообще представляет, во сколько обходится подвальчик в таком районе? А ремонтные работы? Он даже не догадывается, сколько раз у них всё повисало на волоске. Но Рангхильдур молодец. Она не сдалась, даже когда они угодили в очередную финансовую яму. Вдобавок ко всем неприятностям их знакомая, та, что делает украшения, в последний момент передумала, хотя изначально ратовала за галерею активнее всех. А вот работы Хатлы. А вот её собственные. Она предпочитает портреты. Набили уже оскомину пряничные пейзажи. Хочет ли он посмотреть? Ах, он уже видел? Точно, это её. Но она только что привезла из дома новые. Немножко снимки передержали, когда печатали, надо бы сделать посветлее. Она не все, конечно, оставит в салоне, они с подругами соберутся своим кружком и решат, какие выставит на продажу, а какие не стоит. Лучше меньше, да лучше. Меньше, да самые шикарные. Конечно, она не настаивает, но…
Он посмотрел вежливо на снимки.
На одном из них – дата была проставлена с точностью – была изображена Рангхильдур. С рыжими волосами.


Гвюдрун ждала от него ответа.
А Оули Оддссон не спешил его давать.
Они стояли друг напротив дружки в холле возле его кабинета. Время обеденное, сотрудники шныряют туда-сюда. Стеклянные двери хлопают, где-то пахнет капуччино.
Она повторила свой вопрос.
Оули неожиданно смутился.
- Слушай… Это к делу не имеет отношения. Ни малейшего.
- Тем более. Просто расскажи мне.
- Давай-ка отойдём… Может, лучше мы с тобой встретимся, когда я закончу работу? Я готов подъехать к вам в вашу контору.
- Я бы предпочла сейчас.
Оули почесал лысый затылок, оглянулся по сторонам, подождал, пока коллеги отойдут от кулера с водой и понизил голос.
- Это была шутка. Обычная шутка. В общем, Синдри как-то стал прикалываться, что надо взорвать порно-индустрию. Дескать, почти все сайты – страшный отстой. Оттянуться можно, но склепаны они ужасно халтурно и без огонька. Мы стали смеха ради развивать эту идею. Якобы нужно устроить настоящий прорыв. И на спор сварганили… Слушай, можно я тебе не буду подробно рассказывать? Пригласить Хейдара было, конечно, хорошей идеей, он умел придумывать неожиданные ходы, но до этого дело не дошло.
- Это было как-то связано с порно-бизнесом?
- Тссс… Да нет же! Не парься. Никто из нас не торговал азиатскими рабынями, детишками или осликами! Я же говорю: нас занимала техническая сторона, сервисы, прибамбасы… У Синдри запал очень быстро прошёл. Так что «Проект 318» не просуществовал и двух недель. Хейдар даже не узнал о его существовании.
- И стоило такую ерунду так скрывать?
- Что значит – скрывать?! Ты никогда не спрашивала. Кто мог догадаться, что ты наткнешься на упоминание о детской глупости?
Гвюдрун промолчала. Действительно, занесло её.
- Слушай, ну не мог же я тебе с ходу сказать, что мы были дураки дураками и маялись разной фигней. Тем более Хейдара сюда приплетать зачем? Ещё подумала бы чего не то… Если не веришь, спроси у Бьёсси. Мы его позвали как бета-тестера.
- А почему 318?
- Да я вначале сказал Синдри, что у него уже триста пятьдесят разных идей было, которые так и не дожили до зрелости. Он возразил: нет, не триста пятьдесят, а триста семнадцать. А уж триста восемнадцатая достигнет совершеннолетия.


След, оставленный на песке, наполняется водой. Оплавляется под её прикосновениями, сглаживающими нанесённый урон. Миллиарды перегруппировок песчинок, работающих над тем, как сделать разрушенное целым, свершаются одновременно. Отпечаток тает. Поверхность перерождается – и вновь ровна и безупречна. Всё стремится вернуться к изначальному совершенству.
Взгляд вверх. Впереди, – серая стена. Острая геометрия скал настойчиво убеждает: дальше хода нет. Скольжение воздушного потока по режущему краю, спираль эха в каменных колодцах. Звук срывается с отвесной вертикали, ухает вниз параллельно заточенной грани.
Взгляд вниз.
Дно реки проглядывает сквозь плывущие льдины, тонкие, как снизошедшая с вершин морозная дрожь воздуха, как срез бледного месяца. На дне рассыпаны разноцветные слёзы безвестных гор. Вода взъерошивает песок, тормошит камни, среди которых нет близнецов и даже сводных братьев. Вот вытянутый, отшлифованный, без подсказки для пальцев. Вот раскинувшийся четырёхлапым зверем. Мелкий и юркий, как малёк. Крупный, с острыми краями. С трещиной. Источенный. Стёсанный до ломкой пластины. Изъеденный множественными ходами. Прорезанный прожилками. Гладкий. Шершавый. Бугристый. Им не холодно. Ручеек, ответвляющийся от рукава мелкой реки, тает до узкой, в волос толщиной, струйки. Просачивается вглубь песка. Проступает ниоткуда. Русло морщится складками. Разводы чёрного дыханья вулкана застыли внутри прозрачного куба. Красиво. Надо. Дом. Я. Повсюду движения, изменения, отображающиеся на сетчатке глаза, бьющие точно в центр зрачка и бомбардирующие периферию зрения. Точечные удары новизны удерживают в оковах трепета, жадного ожидания последующих перемен.
Шаг. Серый валун. Поверхность его пориста – смотрит тысячами глаз, взывает тысячами ртов, разинутых в безмолвном крике. В глубине каждой поры – вход в бесконечный тоннель, где можно плутать бесконечно. Сплошной узор углублений и выступов, в котором запутывается зачарованный взгляд. Может быть. Хочу. Не помню. Красиво.
Шаг. В угасающем вечере тускнеют цвета, прячут в складки теней свою яркость. Он не последует их примеру и не пойдёт на покой. У него слишком много дел, слишком много вопросов. Как капли дождя формируются наверху? Что превращает мелкий дождик в неистовый ливень? Отчего узоры железа и серы легли на поверхность земли именно так, а не иначе? Как прочесть руны, начертанные засохшим сизым илом на отмели? Что застыло вопросом в глазах мёртвой рыбы? Отчего волны не перебираются в определённый час далее обозначенной им границы?
Многие знания растворены в его крови. Он задолго до бури знает о её приближении. Безошибочно определяет, где юг, а где север, в какой стороне его постоянное прибежище и какой путь к нему – самый краткий. Знает, когда надо остаться в укрытии и переждать опасность или бурю. Заранее готовится к приходу стужи или оттепели.
Шаг. Приглушённое чирканье, то ли шуршание, то ли свист, доносит издалека: то сходятся и расходятся края разломов, рассёкших тончайшую льдистую плёнку, что не сошла с поверхности мелкого разлива. Рвутся на волю вздохи воздушных пузырей, пойманных между ней и ворочающейся водой.
Шаг – и опять загадки. Откуда в песке золотистая крупинка? С каких берегов её принесло течением? Меняется призрачный свет – а вместе с тем приходят миллионы новых вопросов. Вода заговорила другим голосом – кто дирижировал этой сменой тональности? Свет сочится из-под края туч на востоке – там ли край земли?
Везде. Красиво. Моё.
Шаг. Синева, растворяющаяся черноту. Вползшие в сушу щупальца фьордов. Тяжёлый звук расправляемых и опускающихся крыльев. Песни созвездий.
У звёзд нет голоса, так обычно думают – и ошибаются. Если замереть на пике самой высокой горы, где ледник - ломтик, наколотый на острие ножа, то кроме ветра и шороха льда можно услышать их пение. В такт хлопкам китового хвоста по заливу.


Бывшая подружка Хейдара была на восьмом месяце беременности, а потому они разговаривали в окружении пакетов с памперсами, пинеток, бутылочек для смесей и погремушек, заполонивших квартиру.
- Мальчик или девочка? – поинтересовался Хлинур, считавший этот вопрос верным ключиком к сердцу любой беременной женщины.
- Мальчик.
- Имя уже выбрали?
- Мы сошлись на том, что ребёнку с этим именем жить, ему и выбирать. Решили, что поймём, как он хочет зваться, когда его увидим.
На стене висела фотография хозяйки дома в свадебном наряде: фасон платья она, можно поспорить, придумала сама, как и прически подружек, в чьи волосы были затейливо вплетены живые цветы. Как и следовало ожидать – полевые. В духе Аусты. Наверняка, она собирала их на газоне во дворе своего дома, проигнорировав мещанские покупные. Цветы с газона – это же такая непосредственность, это нонконформизм и не мейнстрим. Жених застенчиво улыбался, и Гвюдрун сразу поняла, что он носит очки, которые сразу же снимает перед объективом.
- Это ваш муж?
- Да, это Даниэль.
- Вы с ним уже после университета познакомились, да?
- Мы встретились на празднике у моей коллеги.
И, судя по всему, действительно счастливы. Чуть дальше, возле телевизора, целая стайка снимков, запечатлевших пару на пляже, в дорогом ресторане, в окружении людей постарше – очевидно, родителей Даниэля и Аусты и прочих родственников. На всех снимках супруги цветут блаженными улыбками. И это не постановочные отрепетированные фото; самое прекрасное в них, что они сняты на обычную мыльницу, смазаны или засвечены. Ясно, что вот здесь фотографирующий пытался поймать в кадр всю компанию, а Ауста и её муж даже не заметили, что идёт фотоохота. Потом им скинули фотографии с совместных посиделок, и супруги решили, что ухваченное нечаянно мгновение достойно оказаться в рамке. Ну и пусть у Даниэля прикрыты глаза, а у Аусты расплывается правая половина головы и в зрачках алые точки, зато сколько жизни! Вот здесь они позируют, но явно отвлеклись: рот у обоих приоткрыт – взахлёб болтают друг с дружкой. Им не стыдно эти неудачные с точки зрения композиции, экспозиции и прочей высокопарной ерунды снимки с гордостью выставлять на всеобщее обозрение.
- А это ведь Томас на той фотографии?
- Да, - подтвердила безмятежно Ауста. – Мы до сих пор дружим.
У Аусты поистине замечательная способность сохранять самые тёплые отношения с экс-бойфрендами, отметила Гвюдрун. И не раздражать этим бойфрендов действующих.
- Так вы часто видитесь? Как у него дела?
- О, отлично.
- Неловко беспокоить вас перед таким замечательным событием, но…
- Конечно, я всё охотно повторю.
Когда они впервые повстречались с Аустой, та носила дреды и выглядела хрупкой юной девочкой, хотя была на несколько лет старше Хейдара. Юной-то юной, да только командовать умела неплохо – не напрямую, а так, всего лишь авторитетно рассуждая о том, что и как стоило бы сделать. С Хейдаром она познакомились благодаря тому, что пару месяцев изображала фронтвумен в какой-то группе (которая, собственно, и просуществовала только пару месяцев), игравшей «абсолютно некоммерческую интеллектуальную музыку в стиле позднего инди». Голосочек слабый, и легко догадаться, как она держалась на сцене: экзальтированная возвышенность, закатанные глаза и одухотворённые по самое не могу движения. Полиции она сразу же кинулась помогать, но Гвюдрун догадывалась, что многих Ауста раздражает. Не все любят, когда самонадеянная девчонка учит других жить.
Она и сейчас выглядела юной, но врождённая практичность уже пересилила взбалмошность.
- Это ведь ваш первенец будет?
- Ага. Первая беременность – это так волнительно! Пора что-то разнообразить в жизни, - благостно улыбнулась Ауста, и Гвюдрун припомнились рассуждения Стефана о том, что женщины рожают детей, дабы встряхнуться. Эдакое кардинальное приобретение, которое много дольше занимает внимание и дольше отвлекает от всяких неудобных вопросов, нежели покупка нового дивана. Сначала свадьба – огромный ресторанный зал, подружки с цветами в волосах, суматоха с подгонкой платья, вселенские трагедии из-за изменений в меню и списке приглашённых, борьба за «именно те» туфли, которые никак не могут материализоваться из мечты, колебания, лихорадочные сборы в церковь, стрелка на чулке перед самым выходом к алтарю. Потом – прелести освоения роли молодой жены, перекройка распорядка дня и своего дома под вкусы другого, непривычно яркий блеск новенького кольца на пальце, пряный вкус слова «муж» на языке. И когда это всё перестаёт изумлять, то пара приходит к выводу: им нужен ребёнок.
«Я циник», - подумала Гвюдрун. Или не она, Стефан, а она чрезмерно поддаётся чужому влиянию. Губка, впитывающая пустословие первого встречного, который получает штрафы за превышение скорости. Счастливая пара, так зачем пытаться найти в их семейной жизни изъяны?
На самом деле, договариваясь об этой встрече, Гвюдрун была уверена, что ей придётся воскрешать в памяти Аусты подробности того, что она знала об источниках заработков Хейдара. За минувшие два дня она успела получить отрицательный ответ от Асгейра Тора, который любезно заверил её, в компьютерной лаборатории университета слыхом не слыхивали ни про какие проекты под таким обозначением, а признание Оули и неудача с датчанами и вовсе её добили.
Хлинур, брюзжа, что у него есть чем заняться и он не собирается зацикливаться на истории столетней давности, вяло переворошил дела Гисли, для очистки совести переговорил кое-кем из его сотоварищей, но и этот ручеек иссяк. Вдобавок к нему вломилась разгневанная литовка, прознавшая, что он её разыскивает. Какое он имел право её искать? С чего это вдруг за неё беспокоиться, в своём ли он уме? Нет, этот дурак её и пальцем никогда не тронул, но должен же был кто-то ему откровенно высказывать, какой он неудачник! А соседей вообще никто не просил совать свой нос не в свои дела. И незачем её больше беспокоить: она уже скоро полгода как замужняя женщина, муж её солидный бизнесмен, да-да, исландец. Какая наглость всех о ней расспрашивать!..
Гвюдрун, от двойной неудачи чувствовавшая себя распоследней дурой, ещё раз уныло помедитировала над списками друзей Хейдара. Проверила, кто из ближнего круга имел в последние пять лет неприятности с полицией или уехал. Удостоверилась, что взгляд цепляется за те же самые мелочи, что казались ей зацепкой шесть лет назад, и что за эти годы зафиксированные в деле фразы не пустили ветвящиеся плодоносные побеги. Свежий взгляд на документы подтверждал: да, выглядит их расследование вполне достойно. С одной стороны, её радовало, что всё возможное было сделано, они ничего не упустили, тщательно отработали каждый след. С другой стороны, эта безупречность разочаровывала: ухватиться не за что, ровная стена.
Да, вот и этот визит вызывает ощущение дежавю. Куда ж без него. Оно чуть сглаживалось тем, что они впервые в новой квартире Аусты и её мужа, просторной и светлой, здешняя обстановка не приелась. Пока смотришь на новую мебель, разный этнический хлам - расписной джембе, потемневший дудук, калабас, - веет свежестью. Стоит перевести взгляд на Аусту – и скисаешь.
Нет, он не делился с ней планами по поводу отъезда за рубеж. Нет, он не намекал, что нашёл хороший источник дохода, и она не помнит среди его окружения каких-либо странных новых знакомых. Нет, он никогда не уклонялся от ответа, с кем списывается или кто звонил, на каком сайте он в данный момент сидит и над чем работает. Нет. Нет. Нет. Обождите-ка… сейчас подумаю… нет. Нет. Только если слегка. Такого впечатления не создавалась. Что вы. Нет. Увы.
- В последние месяцы перед его исчезновением мы уже не так тесно общались, - словно извиняясь, добавила Ауста. – Ну вы понимаете.
Да, разумеется. Роман с Томасом был в самом разгаре. Что же развело её с Хейдаром? Словно угадав её мысли, Ауста отвела глаза.

Он стоял к ней спиной, и она немножко даже радовалась, что он не оборачивался, когда она задавала какой-нибудь вопрос. Она хорошо знала, что в противном случае увидит. Непривычное застывшее выражение лица. Надутые губы. Молча бросал вещи в сумку. Естественно, большинство как попало, вперемешку. А вот отдельные – напротив, дотошно аккуратно складывал или заталкивал именно в тот уголок сумки, куда ему казалось необходимо это затолкать. Редкие реплики порхали между ними не активнее осенних бабочек. Оба были не в духе. Она старалась говорить за двоих, чтобы разрядить обстановку. Ну и, может, чтобы заглушить чувство вины. Тонкоголосое, беспочвенное, но всё же. Она должна быть понимающей и великодушной. Кто заберёт сувенир из Вьетнама, что им подарили Катрин и Атли? Выбрасывать ли эту рамку или просто оставить её на радость следующим жильцам?
В белых носочках, приподнимаясь на цыпочки, она сновала между шкафом, комодом и ванной. Деловито принялась рассуждать о том, как лучше разрулить с владелицей квартиры вопрос об аренде квартиры. Попытку поговорить с Хейдаром об оплате Ауста предпринимала накануне. Не очень удачную попытку. Он не собирался вносить свою долю за оставшийся срок. Она решила, что им надо расстаться и разъехаться, так вот ей и разбираться со всем этим, он пас. Это её обескуражило, потому что раньше они всегда договаривались. И ведь часто речь шла о вещах гораздо более спорных, чем какие-то деньги! Они разве когда-нибудь придавали такое значение деньгам, чтоб не прийти к разумному решению? Они вообще очень разумные взрослые люди. Да, она останется в квартире ещё на некоторое время, но ведь он тоже прожил часть месяца!
Она не собиралась, конечно, опускаться до спора. Она должна его всячески поддерживать. Ауста легонько побарабанила пальчиками по его плечу: он не забыл поставить свой мобильник на зарядку? Да, он помнит. Он в состоянии о себе позаботиться. Дёрнул плечом, сбрасывая её руку.

Привычная бесперспективность беседы побудила Гвюдрун озвучить-таки вопрос, которые бродил у неё в голове. Возможно, фотографии родственников Даниэля подвигли.
- Вы ведь хорошо знали родителей Хейдара…
- Какие люди! Боже, какие люди! – выдохнула молитвенно Ауста, и Гвюдрун захотелось глянуть на календарь и убедиться, что они всей компанией не провалились в прошлое, на шесть лет назад.
- Он много вам о них рассказывал?
Хлинура слегка передёрнуло, но Гвюдрун сделала вид, что не заметила. Она похвалила себя за то, как мастерски перекроила заношенный вопрос.
- Зачем? – искренне удивилась она. – О семье рассказывают, если родители умерли или живут на другом краю света, а я с ними общалась. Они замечательные! Я до сих пор звоню иногда Оливии.
Да-да, припомнила Гвюдрун. Знакомство Аусты с его родителями произошло едва ли не на третий уик-энд после того, как Хейдар начал с ней встречаться. Спустя неделю и она представила его своей семье: те неожиданно вернулись из гостей в тот самый миг, когда он поедал приготовленное ими рагу, стоя у плиты – чайной ложкой, прямо со сковороды.
- И как она, на ваш взгляд? держится?
- Мне кажется, она… спокойная.
- Хейдар часто от них что-то скрывал?
- Разумеется! Например, когда его ударило током. Аппаратура была плохонькая и вышла из строя на репетиции – дождик, короткое замыкание… Перегорел один из микрофонов… Хейдара как следует тряхнуло. Отбросило почти на метр.
В голосе Аусты прозвучало нечто, похожее на довольство, и Гвюдрун подумала, что это сугубо подростковая (или первобытная) черта – гордиться тем, насколько твой приятель вынослив, даже если его избили или если речь о несчастном случае, который мог ох как невесело закончиться.
- Или в тот раз, когда мы поехали несколько дней на природу… Мы тогда круто попали – пешком прошли, наверное, километров пятнадцать, пока не выбрались к посёлку. К чему беспокоить родителей такими мелочами? Семья для него была святое. Он всегда гордился тем, что его родители прожили в браке четверть века. Меня это невероятно впечатляло.
Её собственные родители тоже могли бы похвастать таким достижением – если бы не прожили в разводе четыре года. А потом внезапно снова сошлись. И даже - спустя ещё пару лет – поженились. Где-то накануне совершеннолетия Аусты у них снова случился кризис, но на сей раз обошлось без разъезда и расторжения отношений. Для себя Гвюдрун именно этим объясняла характер Аусты. Носится, как ветер, переменчива, строит из себя, важничает. Чем не девочка из семьи, в которой не хватало стабильности?
- Хейдар боготворил родителей, это было основой основ его жизни, - сказала она патетично.
- Да, а они - его… - в тон ей ответила Гвюдрун.
- Бедненькие. Они его никогда не напрягали, молодцы.
- А кому из них он был ближе?
- Он обоих одинаково любил. И с моими родителями тоже ладил. Даже помогал отцу как-то починить какой-то прибор. Он вообще охотно шел на помощь.
- Да, как в случае с машиной, - поддакнула вежливо Гвюдрун, искоса кинув взгляд на часы. Пора было закругляться.
Ауста недоуменно склонила голову набок.
– В начале той осени с вашей машиной случилась, - подсказала Гвюдрун. – И Хейдар предложил вас отвезти домой. И отвёз. Помните? Авария?
Ауста наморщила лоб. Подняла глаза к потолку. Сдалась.
- Подвёз? Может быть. Я не помню. А вы не путаете? Я аккуратно вожу.
- В начале осени. Вы опоздали на первую в тот день лекцию, у профессора Асгейра Тора. Он нечаянно услышал, как вы жаловались подруге, что у вас выдалось неудачное утро – вы попали в аварию.
- За последние шесть лет я сменила три машины. В университете у меня была старенькая малолитражка. То и дело ломалась. Потом я купила машину, которая прослужила мне пять лет, а как только мы узнали, что у нас будет ребёнок, Даниэль подарил мне новую - вместе с креслом для малыша. А, поняла, про какой случай вы говорите! Я попыталась свернуть, потому что неожиданно на дорогу кот выбежал, и зацепила крыло другой машины. Чуть-чуть, но поцарапала. Так было неприятно!
- Кот остался жив?
- Цел и невредим. А вот я опоздала на занятия – сами понимаете, пока объяснялась с владельцем той машины… Столько всего произошло за эти годы! Как тут упомнить? Каждый день столько всего происходит.
- Такова уж жизнь… - поддакнула Гвюдрун. - Всё время что-то да случается. Время так и летит.
- Так вы снова откроете дело?
- Зависит от того, чем закончится проверка новой информации.

- Что это ещё за расспросы про Оливию? - помолчав, спросил Хлинур рассеянным тоном.
- И что в этом такого?
- Ты оправдываешь самые худшие стереотипы о полицейских. У них обоих алиби, если ты забыла.
- Причём тут алиби? Я не спросила ничего некорректного.
- Сразу понятно, к чему ты клонишь.
- Нормальный нейтральный вопрос. А тебе не кажется, что следует внимательнее присмотреться к родителям, если их сын не…
- Их сын, разбежавшись с Аустой, вернулся домой. Если бы у него была холодная война с родителями, он остался бы в съёмной квартире. Но они вернулись каждый в свою семью. Кто его заставлял? Мне не нравится другое… Не понимаю, в чем загвоздка, но мне кажется – она вдруг заюлила. С чего бы это вдруг? Эти вопросы ей тысячу раз задавали…
- Сесть на шею маме с папой всегда удобнее… Ауста? Она всегда была легко возбудимой, - подтвердила Гвюдрун. – Но не забывай: беременные из-за каждого пустяка нервничают… Гормональный дисбаланс и так далее.
- С этим несчастным случаем она, пожалуй, темнит, - явно не слушая её, продолжил Хлинур. - Уж слишком картинным было её недоумение.
У неё зазвонил мобильник, и она не успела ему возразить.
Хлинур раскрыл блокнот, извлеченный в своё время из комнаты Хейдара. В нём были записаны обрывки лекции и несколько стихотворных строчек. Странно, что его так и не вернули Оливии. Хлинур прихватил его, дабы по дороге к Аусте освежить в памяти какие-то детали, Гвюдрун так и не поняла, какие, от объяснений он уклонился.
Этот город следит за тобой
Из темноты,
В объективе его глаз -
Затаённые твои мечты.
Каждый день он дышит с тобой
Одним воздухом, одной мыслью,
Он идёт за тобой по пятам,
Поступью лёгкой…
- зачитал Хлинур, но Гвюдрун лишь плотнее прижала трубку к уху. Она уже сталкивалась с образчиками творчества пропавшего.
Возможно, под гитару это звучало проникновеннее.


Гейри спохватился, что уже поздно, только когда за окном раздался шум проезжающей машины. Он поднял голову от книги, встряхнул затекшей рукой, потер щёку, которая занемела от того, что он долго подпирал её кулаком.
Предполагалось, что он готовится к воскресной проповеди, и он действительно какое-то время просматривал добросовестно справочники и симфонию, но потом зачитался книгой, в которую заглянул буквально ради одной строчки.
Гейри стряхнул с джинсов несколько крошечных клочков бумаги: когда он вырывал лист из блокнота, они просыпались ему на колени, как первый снежок.
Он спустился вниз, положил на место сборник псалмов. Наклонился, чтобы поднять листок с информацией о времени богослужений. И ощутил, что в церкви кто-то есть. Этот кто-то сидел очень тихо, видимо, стараясь не доставлять преподобному беспокойства и не торопясь отрывать его от дел.
Гейри обернулся.
В углу сидела девочка в светлых джинсах и в некогда белом свитере. Светлые волосы заправлены за уши. Руки она благонравно сложила на коленях.
- Добрый вечер, - поприветствовал её Гейри.
Она продолжала смотреть на него, но ничего не отвечала.
- Ты пришла осмотреть церковь, помолиться или тебе нужно поговорить?
Девочка снова проигнорировала его вопрос.
- Не бойся, ты можешь оставаться здесь, сколько считаешь нужным. Если захочешь о чём-нибудь спросить, не стесняйся.
Гейри подумал, что не знает эту девочку. Вероятно, она из соседнего городка или приехала в гости на соседний хутор. У Биркира много родни.
А может быть, с ней произошло несчастье. На джинсах рыжеватые разводы пыли. Шнурки на правой кроссовке развязаны.
- Вот что… Мы с тобой ещё не знакомы. Я – Гейри. А тебя как звать?
- Что ты читал?
У девочки был серьёзный взрослый вид, который не вязался с подростковой угловатой манерой держаться. Она разжала руку, и на пол упал кусочек льда.
- Я готовился к воскресной службе. Завяжи шнурки, а то так и споткнуться недолго, - посоветовал Гейри, тут же мысленно пожурив себя за чересчур отеческий тон. Он не хотел отпугнуть её чрезмерной назидательностью.
Девочка послушно нагнулась и твёрдыми экономными движениями быстро завязала двойной узел.
Гейри поразмыслил, успеет ли он до ужина завести её на хутор, с которого она, скорее всего, пришла. Пожалуй, успеет, ехать всего ничего. Или лучше спросить телефон её родителей? Согласиться ли она на это? По виду - уже прошла конфирмацию. В таком возрасте они самостоятельные, несговорчивые и ранимые. Кажется, совсем недавно он был в их числе, ан нет: уже вдвое их старше.
Взгляд упал на её ноги. Шнурки правой кроссовки ползли по полу, как тощие змейки.
- Хочешь ли ты причаститься?
Она испытующе взглянула на него. – А ты осмелишься?
Гейри достал вино для причастия, облатку, чашу, наполнил её. Девочка сидела там же на краю скамьи и наблюдала за его действиями.
- Я могу поставить чашу на скамью. Ты возьмешь, когда будешь готова. Эта дорога точно не кончится.
- Многих ли ты причастил, пастор Гейри?
- Я уже шесть лет тут.
- Многих ли ты причастил, пастор Гейри?
- Таких, как ты, - ни одного.
- Откуда же ты знаешь, что делать?
- Я желаю тебе добра.
С воротника её свитера упал снежок.
- Мне хочется подняться выше, да только дорога кончается.
Ещё несколько белых комочков просыпались на деревянный пол. Сначала Гейри подумал, что это крошечные кусочки бумаги из его блокнота.
Снег заструился на пол с её плеч. Оледеневший снег был в её волосах. Отдельные пряди смёрзлись, и между прядками мерцали голубые сосульки. Он удивился, как сразу этого не заметил.
Гейри заставил себя сделать два шага к ней и протянул чашу.
- … За тебя ломимое…
Гейри встрепенулся и поднял голову. Он сидел за столом. Перед ним лежала раскрытая книга. Он подошёл к перилам и глянул вниз. В церкви никого не было. Дверь заперта. Он невольно метнул взгляд на чашу для причастия – стоит на том месте, что и обычно. На улице смеркалось, но всё также – весна.
Он уже приготовился выключить свет, когда увидел под скамьей небольшую горку снега.


Даже с улицы видно, что жалюзи запылились.
Обшитое белой вагонкой здание полицейского участка выглядело необитаемым. Выщербленный асфальт, беспечные одуванчики у порога. На старой антенне отдыхает чайка. Ступеньки сбиты. Мусорный бак возле потемневшей двери сиротливо пуст, томится без дела. Кто-то извёл всю оказавшуюся в его распоряжении синюю краску – в пронзительно-синий выкрашены булыжники, окаймляющие дворик напротив, низенькая изгородь. Их синих покрышек сложен угрожающе жизнелюбивый кот.
Судмедэксперты тщательно разобрали на части погибшего поляка. Да, действительно утонул. Алкоголя в крови не обнаружено. Зато – раздавленная грудная клетка. Ребра переломаны, некоторые - переломаны в нескольких местах. Как будто его придавило каменной глыбой за считанные минуты до того, как он оказался во фьорде. Полиция отправилась проверять стройку. Заказчик нервничал и дёргался. Гвюдрун на его месте тоже бы дёргалась. Она видела фотографии. Для несчастного случая слишком много, для убийства всё-таки мало. Всех, кто с поляком работал, опросили. Никаких конфликтов у погибшего ни с кем не было, бригада сработавшаяся, ладили хорошо.
Гвюдрун посмотрела на жёлтую звезду, оповещающую каждого, что в этом скромном домишке вершится закон. Когда она заявила отцу, что хочет поговорить с родителями Кольбрун, он удивился. Не так-то часто она наведывалась в родной дом и ещё реже добиралась до такой темы, как работа. Если они и обменивались друг с дружкой новостями, то как два феодала, охранявших каждый свою территорию. Для неё было делом принципа решать все свои задачки своими силами, неважно, идёт речь о повседневных проблемах или о работе. Она их ревновала и допускала к ним неохотно. Отцу и маме она только обрисовывала в общих чертах условия этих задачек – и, если везёт, в двух словах, скупо, то, как она пришла к их решению. В противном случае сложилось бы впечатление, что она сомневается в правильности своих действий или хочет заслужить одобрение. Отец в свою очередь выслушивал, кивал, но был достаточно тактичен, чтобы не подавать виду, будто гордиться ею. Даже новости о том, что она принята на работу в полицейское управление Рейкьявика, он принял максимально осторожно – лишний раз боялся одобрительно кивнуть.
Официально она просто наведалась домой. В общем-то, так оно и было. Она не очень понимала, с какой стати ей приспичило влезать в чужие дела. Что ей могут подсказать эти беседы? Практической пользы от них не будет никакой, это и так ясно. Участие в расследовании исчезновения Кольбрун она не принимала, да и дело Хейдара официально закрыто. Разве что для себя она нечто прояснит, но это нечто лишь разрешит её недоумение, а не снимет вопросы. Было что-то неуловимо схожее в этих двух случаях. Если, конечно, отбросить то, что между исчезновениями – почти шесть лет, произошли они на разных концах страны, в одном случае пропавший – двадцатитрёхлетний парень, в другом – пятнадцатилетняя школьница… Оба пропавших вышли из дома ненадолго, оба были одеты не для дальних походов, у обоих при себе – только непригодные для путешествий вещицы. Ни тот, ни другой не давали повода думать, что несчастны. А как может выпасть из жизни тот, у кого всё хорошо?
Всегда проще, когда исчезает тот, за кем гонятся по пятам.
Когда исчезнувший барахтался в проблемах.
Когда родители оказываются в разводе.
Когда ребёнок оказывается усыновлён.
Когда муж матери приходится ребёнку отчимом.
Когда один из родителей пьет.
Когда в семье скандалы.
Но нет: родители девочки самые обычные, ничего за ними не водится, слухов не бродит. Никто не бил домочадцев смертным боем. Родной ребёнок. Как и Хейдар. Никаких историй с новыми семьями или усыновлениями.
Если уж об этом говорить, то Гвюдрун скорее заподозрит, что кого-то из них с сестрой удочерили, уж слишком они разные. Аусдис - суетливая, мягкая, говорливая. Речь – мелкие-мелкие стежки, обо всём ей надо прожурчать за тот промежуток времени, что перед ней собеседник. Со всем соглашается, если надавить, хотя потом снова сомневается, каждый шажок взвешивает, задумчивость на добром лице, рассеянные: «Ты так думаешь? А это я куда положила?» Может сквозь пальцы посмотреть даже на откровенную небрежность, ей и так всё по сердцу, всё хорошо. Что плохо помытая посуда, что разошедшаяся строчка на только что купленной вещи – всё спустит. Разве так можно? Сразу, с первого раза, вышла замуж: в двадцать лет начала встречаться с юношей, никаких обдумываний и претензий. В двадцать два – свадьба. Так и живёт с тех пор с мужем, который её копия – такой же мягкий, невзыскательный. Общего с Гвюдрун у Дисы только высокий рост и статная фигура, но и те она несёт иначе, умудряясь их упаковывать в извиняющуюся мягкость.
Гвюдрун редко задумывалась о ребёнке. Но если он и появится в её жизни, то откуда ей знать, что к нему будет прилагаться материнский инстинкт, неуёмная материнская любовь, чувство глубокой связи? Её любили. Всех её знакомых родители любили. Но ведь есть же случаи, когда происходит сбой, и вместо безмерного обожания появляется одно лишь раздражение, нарастающее из года в год? Она не была уверена, что досада на присутствие в своей жизни некого маленького существа свойственна только истеричным безмозглым девицам. Давным-давно ей попалась в интернете ссылка на бурную дискуссию: мать уже взрослой дочери исповедовалась в том, как ей тяжело далось материнство – в эмоциональном смысле. Сплошное насилие над собой, старание сделать всё «как надо», - проявлять тёплые чувства, демонстрировать заинтересованность и беспокойство, обнимать, целовать в щеку, дарить подарки и выслушивать. Каждое такое действие давалось ей с трудом, будто она общалась не с дочерью, а с неприятной ей коллегой. Она помнила каждое пожертвованное дочери объятие, каждую неискреннюю вымученную улыбку. Праздником освобождения для автора признания стал переезд дочери на собственную квартиру. Она едва смогла дождаться совершеннолетия своего ребёнка, чтобы отселить её и вздохнула облегчённо оттого, что больше не надо притворяться. То была, судя по покаянному тону рассказа и каким-то обмолвкам, добрая женщина. Неплохая женщина. Только вот инстинкт материнства у неё не включился. Как не включился он и у отца девушки, похороненной в саду. Так что же это за сбой и как диагностировать его тому, кто пытается разобраться в чужих душах?
Фридрик и его жена прожили в Дьюпивогюре всю свою жизнь, но Гвюдрун не была знакома с ними близко. Так, встречала на улицах. Кстати сейчас пришлось. Мать Кольбрун была женщиной лет сорока, худощавой, растерянной. Отец работает на нефтедобывающей платформе. Дома отсутствует по несколько месяцев. Коренной житель этих мест. Оба нервничали, но старались держать себя в руках. Гвюдрун приняли с почтением: как-никак, если ещё один человек из Рейкьявика примет участие в судьбе их дочери, шансы возрастут. Удивительно, но они ещё находились в той стадии, когда верят, что шансы есть - и даже высоки, что их ребёнок вот-вот найдётся. Даже ненормально, что их оптимизма хватило так надолго. Возможно, загвоздка в том, что они убедили себя: их дочь и в самом деле очутилась – пусть и не по своей воле, а неведомый злодей утащил, - в Рейкьявике. Тела не нашли, значит, она где-то в другом месте. Но они ещё не подозревают о том, что новости будут приходить всё реже и реже, а количество сотрудников, занятых в поисках, неуклонно будет сокращаться.
- Это её рисунки.
Гвюдрун медленно двинулась вдоль стен, как обычно ходят в музее. Обычные рисунки обычной девочки. Художественного дара у Кольбрун не было, но Гвюдрун интересовало другое: из курса судебной психологии она отлично знала, сколько полезного могут сказать даже самые бездарные каракули, какие тайны способны открыть самые неумелые штрихи. В этих рисунках для неё было также мало полезной информации, как и в норвежском триллере: лодка посреди моря, сказочный замок, портрет сестрёнки, вид из окна – взмывающая вверх отвесная гора, по склону которой – почти на самой вершине - бредут две крошечные фигурки. Карандаши выбирала яркие, композиция уравновешенная. Избытка чёрного, угрюмого, выдающего внутренний разлад и в помине нет.
- Она нарисовала их несколько лет назад.
- А почему не сняла со стены? В её возрасте обычно на место рисунков вешают фотографии звёзд, друзей или своего мальчика.
- Мне нравятся её рисунки. Кольбрун не рвётся что-либо в своей комнате менять, поэтому не возражает, что я их не снимаю. Она не часто берётся за карандаш, но если берётся, то рисует не оторвать. А так больше любит поваляться на кровати с книжкой. Она предпочитает научно-популярные книжки. По биологии, по географии. Знаете, есть такая серия о самых выдающихся открытиях? Часто сидит у окна и мечтает.
- Домоседка?
- Ну как… Она много времени проводит с подружками. Они часто сидят напротив лодок. Есть и другие любимые места. Например, за бассейном.
- Но далеко она никогда не уходила, так? Скажем, могла она забраться подальше, чтобы посмотреть на гнездовья?
- Она их и так знала хорошо, ей очень нравится наблюдать за птицами, она даже в музее помогает. Но если бы она ушла далеко по побережью, то соблюдая осторожность. Ей можно сестренку доверить со спокойным сердцем.
Младшей сестренке, Марии, нет ещё и восьми, тоже рисует что-то на листе бумаге, уйдя в это занятие с головой. Волосы заплетены в две косички, но если у старшей сестры они прямые, гладкие, то у младшей чуть кудрявятся и вокруг кос ореол светлого пуха.
К концу разговора Гвюдрун уже уяснила, что к чему. Девочка самостоятельная, способна позаботиться о себе и о других, разумная. Спортивная и выносливая. На редкость уравновешенная. Друг Кольбрун работает в магазине, продаёт мороженое. Добродушный, ужасно расстроен. При полицейских он старался держаться молодцом, но она знала от отца – а тот от его родителей, - что он запирается в своей комнате и плачет.
Подростки развлекались за ангарами у пристани: старались проехать на велосипеде по хитроумно выстроенной из узких досок системе досок. Накал страстей был высок. Лидировала румяная девочка, которой самые сложные маневры удавались если не с первой, то со второй попытки.
Подружка Кольбрун носила малиновые легинсы, десяток серёжек в правом ухе и браслет с несколькими серебряными миниатюрными черепами. Волосы модно подстрижены и выкрашены в жгуче-чёрный цвет, глаза подведены чёрным, личико – по-детски наивное и круглое. Неиспорченное совершенно личико, несмотря на все потуги выглядеть модной и взрослой.
- Кольбрун ищут в Рейкьявике? – восторженно выдохнула она. От неё пахло мятной жвачкой. Она-то точно в лагере тех, кто убеждён, что девочка решила посмотреть мир, а даже если что и стряслось, то закончится всё хорошо.
- Мы проверяем все версии, - солидно произнесла Гвюдрун.
- Круто.
- Ты ведь давно с ней дружишь?
- Всегда.
- И в тот день виделись?
Как по-дурацки это звучит – Тот День. Как День Независимости. Или фразочка из фэнтези, где каждой хрени полагается давать пафосные названия, типа «Меч Семи Рек» или «Клятва Вечной Весны». Этот самый мифический день чаще всего – просто последняя капля, та точка, в которой пересекаются тысячи причин и ниточек, приведших к преступлению или другому драматичному событию. Корни того, что происходит в финальной точке, уходят много глубже, и именно там, на глубине и следует искать «тот день» и «тот час».
Девочка не мыслила так философски, а просто с энтузиазмом кивнула: - Ага. Мы встретились в четыре. Посмотрели телик, а потом пошли полить клумбу.
- Всё было как обычно? Может быть, она обмолвилась о том, что поссорилась со своим парнем или планирует поехать куда-то?
- С Дори? Они не ссорятся.
- Подруги ведь делятся секретами. Наверняка, она рассказывала тебе то, что с родителями не станешь обсуждать. Размолвки, разные эксперименты…
- Нет, ничего такого не было. То есть мы иногда ездили с Кьяртаном, когда он возил туристов на Папей, а родителям говорили, что идём друг к дружке в гости. Ну и всякие такие глупости. Меня полицейские уже спрашивали.
- Она не была беременна?
- Неа. Кольбрун не дура, она бы не стала делать глупостей, если бы залетела. Сразу сказала бы родителям. Ну хорошо, не сразу, сначала мне и Дори, а потом родителям. Они в порядке, не стали бы её пилить.
Гвюдрун задалась вопросом – то ли все её пропавшие были ангелами, безоговорочно доверявшими своим родителям, и лишь она, Гвюдрун, чёрная овца, не спешит с каждой новостью к отцу или маме, то ли родители сильно преувеличивают степень близости со своими детьми и пребывают в счастливом неведении о всех тех неприятностей или мелких запретных радостях, что переживают их чада.
- Так у неё с родителями были хорошие отношения? Она никогда тебе не жаловалась, что они её достают, надоели со своей опекой или слишком уж придираются?
- Это скорее про моих, - расплылась в улыбке девочка.
- Как, по-твоему: она могла сесть в машину к незнакомому человеку?
- Смотря зачем. Она всегда помогала туристам, если нужно показать дорогу к полю для гольфа, помочь им заселиться в гостиницу, но с кем попало не поехала бы, она не дура.
Небо изумительно чистое, анютины глазки на клумбе, что поливала Кольбрун, сияют всеми цветами радуги, корабли во фьорде – как с картинки, не город, а загляденье, не погода, а рекламный проспект. Редкая для этого времени жара. В таких городах и в такую погоду девочки не пропадают и ничего злого не случается.
- А что ей нравилось? Чем её можно было заинтересовать?
- Птицы. Разные животные, но в основном птицы. Книжки. И мальчики, конечно.
- А какие ребята ей нравились? Ровесники? Постарше?
- Это же зависит не от возраста, а от того, каков человек, - неожиданно взросло заявила девочка.
- С другими подростками она ладила? Или, может быть, был ещё какой-нибудь парень, которому она нравилась? Помимо Дори?
- У нас была своя компания. Неа, она только с Дори гуляла.
- О своих планах на тот вечер она тебе говорила?
- Мы должны были созвониться после ужина, обсудить кое-что.
Кое-что – это подарок на день рождение их общей подружке.
Гвюдрун посвятила целый день тому, что облазила все закоулки городка. Дошла до бассейна и до яиц. Толку от этого – ноль. Прогулялась по местам, любимым Кольбрун, а отчасти и по своим любимым. Вот здесь, рядом с домом, где сейчас развернулась настоящая выставка скульптур для сада, между двумя старыми сараями, она с одноклассником пробовала курить. Вон там её друзья гоняли в футбол. Старые качели с автомобильными покрышками. Рядом, на таких же почерневших деревянных столбах натянуты веревки, на них полощется белье – простыни, тёмное покрывало, а между столбами пониже – детские трусики и майки. Красная байдарка отдыхает на боку возле дома. Синий пикап «мазда» смотрится возле зелёной лужайки, как игрушка, забытая мальчишкой. Отсюда весь городок виден как на ладони. Не город – игрушка. Скаты крыш, уютный вырез бухты. Мелкая рябь на воде, сияют белобокие лодки. Обочины дороги затканы ромашками. Слева кафе, которое, как мухи, облепили машины. Вправо убегает пирс. Над городом, там, за вышкой, – гора. Знаменитая пирамида. Рубленные уступы - почти как лестница. В детстве она любила разглядывать среди отцовских сокровищ пожухшую марку с изображением этой горы.
Тропа, ведущая к океану, становится чем дальше, тем уже, а трава взъерошена, как нестриженный мальчишка. Россыпи скромных цветов. Безжалостно бликует океан. А там, дальше, среди гарцующих на сини барашков, - приземистый маяк. Так покойно, что и возвращаться не хочется. Её сморило посреди вереска, с час подремала на траве. Распростертые крылья чайки над ней. Вереск щекочет щеку.
Потом она прошла по дороге в другую сторону. Остановилась, огляделась. Куда бы её понесло, будь ей пятнадцать? Все тропы уже прочесаны многократно. Дальше чем вон те уступы девочке нипочем не уйти, какой бы спортсменкой она не была. А ведь прочёсывали и много дальше.
Лицо горело – солнце его сожгло втихаря.

Она послушала совета отца и отправилась к Торстейнну.
Дед жил размеренно, выстраивая свой день вокруг строго соблюдавшихся ритуалов. Приготовить суп, налить его в тарелку, сесть в кресло и, причмокивая, медленно тянуть ложку за ложкой, перемежая еду задумчивыми взглядами в окно и паузами. «Отец, еда остынет!» - говорила ему дочь, но он хмурил брови, если его торопили с трапезой. В своём доме он имеет право есть так, как считает нужным, и никто ему не указ, - говорил его взгляд.
Гвюдрун с ним не особо ладила. Причина была не в том, что она его недолюбливала: напротив, она уважала его больше, чем второго своего деда, нытика и зануду, паче жизни любившего посиделки и безделье. В этом они с Торстейнном сходились. Пожалуй, единственное в чём cошлись. Тот недолюбливал свата и раньше безжалостно его поддразнивал, а нынче – обходился с лёгким пренебрежением брошенным: «А, этот Хрейнн…» Подразумевалось: «Ну чего с него взять». Причина нежелания Гвюдрун заглядывать к деду была проще: с Торстейнном было трудно общаться. Он всегда был немногословен, а на старости лет к тому прибавилась патологическая гордыня: в каждом жесте близких подозревал жалость к нему или же желание сбагрить его в дом престарелых. Отталкивал руку, если ему пытались помочь забраться в машину, цедил надменное: «Я сам!..», если дочь пыталась сделать ему кофе. Безобидное замечание могло вызвать бурю жестоких обвинений. Согласитесь, не очень-то хочется общаться, если каждое твоё слово принимают в штыки.
За долгую жизнь у него выкристаллизовались несколько тем, которые он считал важными, временем испытанными. Остальные оказались безжалостно откромсаны, так что теперь желающим побеседовать с Торстейнном оставался сухой обглоданный скелет – трудности современного земледелия, цены на сельскохозяйственную продукцию, мыши и обмельчание нынешнего поколения. Окаменевшие, всласть обсосанные, всеми ветрами отполированные. Начнёшь говорить о том, как отремонтировал свою квартиру – дед выслушает, как воды в рот набрав, всем видом показывая, что, так и быть, переждёт, пока собеседник мелет всякий вздор, а потом начнёт о своём. Для видимости – фраза-мостик, что-нибудь о том, как просто было сделать раньше ремонт на хуторе, никаких излишеств они не признавали… А дальше виртуозно и неумолимо сворачивал на то, о чём хотел говорить. О том, как было налажено хозяйство в прошлые годы, как относились к скоту и работникам, как относились к соседям, и что стоило построить хороший хлев. О том, как раньше хранили сено и как теперь… Он не страдал старческим слабоумием, рассеянностью или провалами в памяти, просто отсёк всё ненужное.
Гвюдрун, навещая его, молчала. Минуте на пятой отключалась и позволяла дедовой речи течь поверх её головы. В её ответах он не нуждался, что она могла ему посоветовать, знатоку, доке, гуру. О своём же говорить… Во-первых, привлечь внимание к несущественным вопросам и увести беседу от ягнят - дело провальное. Во-вторых, с ним делиться – себе дороже. Один единственный раз в сознательном возрасте она прибежала к нему с радостью: сообщила, что будет учиться в Университете Исландии, вот-вот начнутся занятия. Дед выслушал её с кислой миной, а потом скептически – весь скривился, будто он вовсе не он, а полотенце, которое женщина после стирки отжимает вручную, - выдал: «Лучше б ты что полезное поехала изучать. А то кому прок от этой твоей математики?»
Гвюдрун это запомнила. Не приехала к нему на день рождения, холодно поздравила с Рождеством. Получалось не специально; когда шевелился порыв заехать к деду, топорщилась обида, напоминала: «Он твои интересы всегда за блажь считал, помни-ка об этом!» Все благие порывы в момент утихали, пригашенные холодным шепотком. Не нравится ему – ей что с того? Уж не возомнил ли он, что она будет выслушивать его стариковские бредни во всей красоте старческой железобетонной упёртости и недалёкости – рассуждения о том, что все эти городские штучки не что иное, как баловство, настоящая работа – она на земле, на море, а кто рвётся в город перекладывать бумажки, тот протирает штаны. Алгебра? Высшая математика? Кому нужны эти ваши профессора математики, кроме как всяким там нобелевским комитетам? Человек должен уметь сосчитать свой заработок и свои расходы, уметь сообразить так, чтобы второе не превышало первое, должен знать, как вовремя расплатиться, не влезать в долги и всего добиваться своими силами, а не уповать на какие-то там кредиты. Разве они не сыты по горло кредитами, не отбили им на века вечные охоту жить вечно в зачет будущей платы времена, что были еще до последней унии? Гвюдрун раньше вяло возражала, что дед в те времена не жил, причём тут древности. При том, что народ должен уважать себя и в долги ни к кому не влезать. В доме должны быть живые деньги, а не вещи, которые еще не твои и которые в любой момент у тебя могут отобрать, а когда ты за них расплатишься, так уже пора их и на помойку выносить. Дед, всё не так, даже кредит на машину сейчас… Не заговаривай мне зубы, вы слишком помешаны на барахле ненужном. Раньше один тостер служил десятилетиями, вон у него старый приёмник до сих пор работает, тогда как её мать уже пятый телевизор за несколько лет сменила, а кому на руку такое расточительство? Вещь если хороша, то к ней надо относиться с уважением, она должна быть в почёте, тогда и прослужит тебе до твоей гробовой доски, а ежели приносить её с расчётом на то, что послезавтра её нужно непременно обменять на последнюю модель, то чего ж ждать? И вообще, до всяких там микроволновок вон варили еду, и она была полезнее, да сытнее. Да какое это всё имеет отношение к её образованию-то, в конце концов?! Он вообще в курсе, что без точных наук никакой тостер работать не будет? А самое что ни на есть прямое. Заниматься нужно делом. Нет, чтоб людям помогать и такое делать, что руками можно пощупать… А ваши точные науки – это всё лапша на уши…
Конечно, Гвюдрун не сообщила ему о том, что ушла с математического факультета. Уж куда практичнее занятие. Нет уж, такой радости она ему не доставит. В общем, в отношениях с дедом у неё установился заметный холодок.
Гвюдрун постучала в дверь, заглянула. Никого. Обошла дом.
Дед стоял внизу, на берегу ручья, рядом с ним Туми, сын Аусдис. Он гостил у её родителей. Оба мочились в ручей, соревнуясь в меткости. Дед – высоченный, жилистый, мальчишка ему едва по пояс.
Она подождала, пока состязание не закончилось.
- Диса с ума сойдёт, если узнает, что ты портишь её мальчика, - между делом заметила она, когда они шли вдвоём к дому. Туми они отправили к её матери. Гвюдрун племянника не любила – первоклашка, а уже из породы маменькиных сынков, ябеда и пай-мальчик. Подпортить манеры ему не помешает, но Диса поднимет скандал, если узнает, что её обожаемого сыночка учат чему-то, кроме того, как сидеть за столом и носить чистенький костюмчик. Она категорически против «этих деревенских привычек».
- А кого мне еще портить? Твоих пока не попортишь. Аусдис, кстати, спасибо: подарила мне внука. Это правильно, каждый должен насладиться не только детьми, но и внуками. Если человек не дожил до внуков, то, считай, и не жил.
Гвюдрун подозревала, что Туми ему самому не очень-то по душе, но назло ей он притворится любящим дедом.
Она запоздало раскаялась – до дома идти всего нечего, но стоило ли отпускать мальчишку одного? С учётом того, что совсем недавно здесь пропал ребёнок. Туми вряд ли полезет искать приключений на свою голову, он паинька, но с детьми никогда ничего точно не знаешь. Кольбрун прожила тут всю жизнь, знала каждую кочку, а ведь подкараулило её несчастье.
- Дед, ты знаком с Фридриком и его женой?
- А, так ты за этим домой наведывалась.
- Как они тебе?
- Люди как люди. Только детей они воспитывать не умеют.
- Ты о чем?
- Разве ж это воспитание? Во всём им потакают. Никакой твёрдости. Дети должны не по улицам бегать, а при деле быть. Твоей матери некогда было баклуши бить. А у них что та, что другая в принцессах ходят. Фридрик – он как баба, слишком уж мягкий... Так ты приехала искать девочку?
- Нет. Есть и без меня, кому этим заниматься. Но раз уж здесь – спрашиваю.
На подоконнике красовался голубой эмалированный кофейник. С носика эмаль слегка облупилась, так что он стал конопатым. На боку цветёт наивная, неловко нарисованная роза. Когда Гвюдрун была маленькой, кофейник стоял в их доме. На самом верху высокого буфета. Чтобы до него добраться, потребовалось бы притащить из подвала лестницу или поставить два табурета друг на дружку. Не то чтоб она пыталась; она всегда воспринимала его как неизменного спутника светильника на потолке. Он жил себе там на самом верху, никем не используемый, доставшийся её родителям от их родителей и отчего-то не отправленный в мусорный бак. Может, и хорошо было бы напоить из такого воображаемым кофе кукол. Или спрятать в него разбежавшиеся бусины. Как он попал к деду?
Гвюдрун отвела глаза, но кофейник притягивал её взгляд. Она демонстративно от него отвернулась. Настырная утварь.
- Шуму-то подняли… Ну отыщете вы её тело. А что с того? Ты гоняешься за призраком. Если человек умирает, то его уже не найдёшь. Можно снаряжать экспедиции, поднимать на уши всех, да только это - как ловля ветра. Никак люди этого не поймут!
- Я так не думаю, - поджала губы она. Пускаться в рассуждения ей не хотелось, дед всё равно не станет слушать.
- Когда мой отец не вернулся с моря, моя мать не бросилась прочёсывать всё побережье. Купила для его портрета новую рамку и занялась делами, да нами, детьми.
- Ты не рано её хоронишь?
- Вы нынче совсем разучились глядеть правде в глаза. Вам признать простую вещь – что руку себе отрубить
Дед уже завёл свою любимую пластинку.
- …Ну и это тоже было хорошо. Тогда мне было сорок, и я считал, что жизнь закончена! Вот глупец! Вместо того чтоб оглядываться назад и вздыхать, надо было...
Хорошо, что даже слушать не обязательно. Деда только рассердит, если она примется вставлять свои замечания, так что можно с чистой совестью думать о своём, поглядывая через дедово плечо в окошко. - …Ведь сорок – это совсем не то, что шестьдесят, а тем более восемьдесят. Так что запомни это и наслаждайся каждым днем.
…Неправда. Не ветер. У неё внутри всё восставала от этой крестьянской толстокожести. Всегда надо искать.

Она остановилась у кафе – самое время перекусить. Устроилась за дальним столиком, чтоб не слышать галдёжа, который рядом с кассой подняла стайка подростков. Но и тут не укрылась.
- Я присяду здесь? – склонилась к ней старушонка.
Шаркая ногами, она обошла стул и осторожно, будто экономя силы на каждом движении, села. Одета в старую юбку, простую кофту, а вот на голове – кокетливые седые букли и даже новенькая заколка. Губы подкрашены помадой.
- Приятного тебе аппетита. О, ты заказала супчик? Молодец, хороший выбор. У Маргрет самый вкусный суп из ягнёнка в Восточных фьордах, - заглянув в тарелку к Гвюдрун, сказала она. Так, будто поведала большую тайну.
Открыла сумочку, достала лакричную конфетку и принялась смаковать её, попивая маленькими глотками кофе.
- С юга?
Она снова кивнула.
- Погостить или по делу?
- Ловлю призраков, - усмехнулась она, припомнив дедовы рассуждения.
Её собеседница понимающе наклонилась к ней: - Да, ты приехала как раз по адресу. Только не знаю, удастся ли тебе их сфотографировать. Хотя сейчас эти новые фотоаппараты могут всё. Я обязательно попрошу внука купить мне такой на день рождения. А у тебя какая модель?
- Фотоаппарата? «Сони».
- И тебе надо будет запастись терпением, чтобы сделать хорошие снимки для твоей книги.
- Но я не пишу книгу.
- Не бойся, я никому не скажу. Когда-то к нам уже приезжал журналист, лет десять-пятнадцать назад, тогда такие истории были в моде, ещё о конце света без конца писала, помнишь?
Она промолчала.
- Раньше говорили, что для этого нужен особый глаз… Но я так не думаю. А уж слышат и вовсе все.
- Что слышат?
- Крики, - мечтательно сказала она. - Нет, не так: звуки. Будто воет ветер – но он всегда воет, а здесь как смычком водят по воздуху. Они разносятся на много миль вокруг. При этом они часто и не громкие вовсе. Они… пронзительные.
- Это, скорее всего, птицы.
- Поверь мне, я живу здесь не первый год. Зимой от такой переклички крошится лед, а летом – лава. А детки – те перед бураном кричат, предостерегают.
- Какие детки?
- Эти, бедненькие, брошенные.
- Жители слышат чьи-то крики? Детские крики? И давно?
- Да уж пару веков будет.
- А. И что – это кого-то еще пугает?
- Пугает? Нет. Это их дела между собой, это не о нас. А может, песня.
- «Их» - это кого?
- Драугов.
Гвюдрун вежливо промолчала. Она как-никак здесь выросла. Конечно же, знала рассказы о брошенных младенцах, о детях, что неосторожно позволили эльфам поцеловать себя, так что их матери маялись потом всю оставшуюся жизнь. О том, что каменные пирамиды на склонах – существа, которые поутру не успели схорониться. О том, что в такой-то пещере живёт тролль. Ходить туда нельзя, потому как он сварит тебя на обед. О неумерших, которые бушевали иногда так, что с мест снимались целыми хуторами. Попорченная скотина, мрущие без причины ягнята, перевернутая утварь. Те, кого преследуют драуги, будто бы сходят с ума.
- Вы видели кого-то?
- Нет. Я же говорю: это может происходить за много миль отсюда. Иногда оно появляется с севера, иногда с востока.
- Тогда почему вы уверены, что это драуги?
Старушка кротко ей улыбнулась и кивнула ободряюще головой.
- А разве их здесь когда-нибудь не было? На перевале и в долине возле разлива реки их полно. Конечно, они! На прошлой неделе нашли мёртвым фермера. Полицейские и врачи сказали, что он упал с лестницы, когда чинил крышу. Ни за что не поверю, что такой человек, как он, мог упасть с лестницы! Я его знаю с детства. Очень хозяйственный был человек. Так что это призраки.
Если ты поедешь через перевал, то и сама сможешь услышать. Их многие видели или слышали. Весной мой брат ехал через Йокульсау и заметил человека прямо на разливе реки. Этот некто стоял спиной у нему и наблюдал за чем-то. Брат сбросил скорость почти до нуля, остановился. Тут-то драуг и обернулся. И сразу исчез.
- Именно исчез?
- Да, именно так.
- А как он выглядела?
Смешно подумать, будто такое описание сослужит полиции пользу – случайный пожилой свидетель нечто увидел с большого расстояния в ночи, если вообще видел…
Спросила она, скорее, на автомате; слишком уж полиция зациклилась на версии о маньяке из столицы. Она запросила отчёты о происшествиях в округе. До сего времени ничего серьёзного не было отмечено, обычные бытовые мелочи: драки, пропажа выручки из кассы еще прошлой осенью, да в конце апреля на дороге обнаружили брошенный джип. А затем вдруг сразу посыпалось: непонятно как погибший поляк, пропавшая девочка… Трудно поверить, что убийство и исчезновение не связаны между собой. Конечно, если подтвердится, что это убийство. В таком случае полиции следует немедленно взять в оборот остальных поляков. Надо бы спросить у отца, запрашивали они уже в Польше сведения о рабочих, нет ли у кого судимостей, может, кто уже засветился в делишках с несовершеннолетними на родине.
- Как тот, кто не имеет возраста или примет. Волосы у него тёмные. И он стоял посреди одного из рукавов реки. Неглубоко, по щиколотку. На том месте за пару веков погибло немало народу, так что я не удивляюсь, что там полно нечисти. Сильно водит, если отправляешься в путь в одиночку. Даже если погода распрекрасная и дорогу хорошо знаешь.
Старушка с сожалением посмотрела на пустую чашку, перевернула её, будто убеждаясь, что ни единой капельки не осталось, отставила. Достала из сумочки помаду и подкрасила губы. Потом продолжила доверительно:
- Моя мать рассказывала мне историю о драуге-чужеземце. Как же я любила такие рассказы!.. Много-много лет назад, она тогда сама была ещё совсем девочкой, он прибыл из далёких краёв, никто не знал, откуда точно. По посёлкам ходили рассказы о неумершем, который бродит по побережью от Хамарсау до Сельстадира и даже дальше. Его видели то на пустошах, то в рыбацких деревнях. Те, кто с ним встречались, утверждали, что он не знал ни словечка по-исландски. Так и поняли, что он не местный. Может, ещё один горемычный датчанин. Славился он ещё и тем, что был тих. В первые годы его так и называли: Бессловесным или Тихим. Потом прозвали фьярдалхейдским призраком, потому что чаще всего встречали его на фьярдальской пустоши. И скот от него страдал, и люди. В первой четверти прошлого века он повадился к одной девушке, калеке. Преследовал её, но зла ей не делал. Потом нашёлся добрый человек, который взял её в жены, и они уехали на его хутор, на север. Драуг последовал за ними – и вскоре после того девушку эту нашли на берегу, на камнях, без единой капли крови и с переломанными косточками. Вдовец приглашал священника, боялся, что теперь и детей его станет преследовать та же напасть, но ни разу больше ничего плохого ни с ним, ни с его детишками не происходило, а жена родила ему двоих, мальчика и девочку, близняшек. После этого о том иноземце ничего не было слышно.
- И куда он исчез? – спросила Гвюдрун, умиротворённая сытостью.
- Исчез?
- Ну в этих краях все только и делают, что исчезают.
- Вымерли, наверное, все эти старые призраки.
- Разве они это умеют?
- Все это умеют, - назидательно произнесла старушенция. - Даже я помру, как только женю своего внука.
- Мне пора. Спасибо за беседу.
- Счастливого пути тебе. Поедешь дальше – остановись и сама послушай.

Она пыталась дозвониться до Стефана, но его телефон был отключён. Второй день подряд. Ей живо рисовалось, как он раздосадовано хмурится, увидев, что на дисплее высвечивается её номер. Ну и ладно. Гвюдрун выбросила его из головы. Хороший вариант на одну ночь, но зачем ей парень, который поёт в церковном хоре и получает штрафы за превышение скорости?
Она съехала на небольшую площадку возле обрыва, заглушила мотор и вышла на обочину.
Ничего. Полнейший штиль. Колония лебедей ковыляла по прибрежным камням. Редкий птичий гогот – и ничего. Пунктир скал, уходящих в океан. Она прошла вперед по дороге. Полоса света, плещущаяся у горизонта.
Оглушающая тишина.


Хлинур нашёл Томаса на баскетбольной площадке. Шум игры был слышен уже на перекрёстке: нетерпеливые выкрики, глухой стук мяча, топот ног по покрытию.
Играющих было шестеро. В красной футболке – Томас. Невысокий, коренастый, русоволосый. Раньше он был таким же круглолицым, как и Хейдар, сейчас черты лица стали острее, резче, утончились. В плечах раздался, а вот лицо похудело.
Щурилось солнце, которое никуда не спешило, хотя день уже клонился к вечеру.
Когда игра закончилась, он направился к углу площадки, где висело мокрое полотенце. Там Хлинур его и поджидал.
Томас ещё за несколько метров заметил его. Замедлил шаг. Переменился в лице. Вместо пышущего довольства и приятной усталости – каменная замкнутость. Прошёл мимо, нарочно едва не задев Хлинура плечом. Тот шагнул за ним.
- Папа, папа! – к Томасу бежал малыш лет четырёх. Хлинур повертел головой: за сеткой, у кромки тротуара – серебристая тойота, возле неё стоит с благодушной ленцой женщина, наблюдает за тем, как её отпрыск, спотыкаясь, летит к отцу. Всё правильно, пять лет назад Томас расстался с Аустой и почти сразу же неожиданно для всех женился.
- Томас…
- Мне нечего вам сказать, - отрезал тот, даже не оборачиваясь. Мышцы напряжены. От головы до пят – неприступность.
- Боюсь, что я должен…
- Разве вам мало, что вы меня изучили под микроскопом вдоль и поперёк? Когда же это кончится? Когда же вы наконец от меня отвяжетесь? Всё, что я мог, я вам сказал.
Запах разгорячённого тела и пота в лицо. Так и дыхнул агрессией.
- Вы же общаетесь с Аустой, и, возможно, она вам уже сказала, что…
- С Аустой? – удивился он. – Нет. С чего вы взяли?
- Разве вы не в дружеских отношениях?
- Мы расстались друзьями, общались около года, но с тех пор я её не видел.
Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Присел на корточки и поймал в объятья ребёнка, который принялся возбуждённо, захлебываясь словами, делиться с ним захватывающими детскими новостями.
- Послушайте, я понимаю, что сейчас не время, но может быть…
Томас поднялся с сыном на руках, развернулся к Хлинуру, ткнул в него пальцем и грозно рявкнул: - Совсем не время. Я вам уже всё сказал, и прекратите за мной таскаться. Научитесь уважать право других на личную жизнь! Не смейте больше тревожить меня и мою семью.
Он прибавил шагу, почти побежал.
Ребенок удивлённо притих, с открытым ртом наблюдая за тем, как его отец ругается на незнакомого дяденьку. «Пап, ты его победил?» - донёсся до Хлинура лепет, полный восхищения отцовской отвагой.


Под ногами жёстко пружинил брусничник. За хрустом недозрелых ягод он пытался уловить тот звук, что выдал бы присутствие постороннего. И снова - на протяжении доброго десятка километров окрест – никого. За это он мог поручиться. Он хорошо знал, когда рядом были другие. Разве можно ошибиться?
Они проносились тенями через пустоши. Возникали неподвижными изваяниями на зубчатой линии скал – для того чтоб тотчас исчезнуть. Слетали в долины и мчались, как гонимое ветром перекати-поле, будто вот-вот нагонят всегда ускользавшую смерть. Пересекали дороги, переставшие быть для них интересными. Десятки теней, быстрых и неприкаянных. Волна за волной, едва различимые в белой ночи.
Вокруг них тишина становилась звучащей. Вокруг них неподвижность бурлила и лопалась гигантскими пузырями. Вырисовывающиеся из тёмных провалов впадин и расселин, столь незначительных и безобидных днём. Склонившиеся к рыжим мелодичным ключам, бьющим у берегов рек. Руки касаются блестящей глины. Удерживают кристальную воду в горсти. Отделяющиеся от стен. Гладящие тугие скирды. Выходящие из-за угла строений. Спускающиеся по рискованным тропам. Тающие в сини люпинов. Идущие ниоткуда в никуда. Их утешает ночь, прижимает к своей груди каменистая почва, скудная на урожай, но богатая на любовь.
Ночь - это время когда можно кричать о том, чего желал. Когда кипит в горле жажда жизни или обида, режет гортань ревность или алчность, когда баграми раздирает нутро безбрежность. Перекличка тех, кого сплотила смерть, летит над долинами и холмами, зимняя песнь утбурдов взвивается к месяцу, что бродит бледным призраком над зарей. Рассыпаются в сторону вспугнутые птицы.
Кто ты и откуда? Неважно, что ты странник, потому что ты уже пришёл. Не важно, помнишь ли ты своё прошлое или оно за пеленой. Кто ты, встреченный мною? Дай я коснусь тебя; такой ли ты, как я? Пойдём со мной, насладимся тем, что нам осталось. Следите за облаками, бегите в их темпе. Зигзагом мчитесь по руслу, вздымая рябь. По камням, по обочинам, между провисших до земли рукавов водопада, теряясь среди брызг, окропивших неприветливую тишь. Головокружительное парение – для нас. Расползшийся сырой песок, в котором увязали днём туристы, не сможет нас удержать. Под нашими ногами пустота, знакомая нам изнутри. Поиграй с нами.
Игры эти незамысловаты, но вселяют в него необузданный первобытный восторг. Они взрываются буйством действия, вспарывают сковавшее мир окоченение.
И раз.
Пусть мелькают луга. Что чувствует песок, который несёт ветром через континенты? Не мешайте мне бежать за горизонтом. Разлетаются камни. Вихрем взметает пыль. Прочь с пути всё, что видит глаз. В клочья! Разнеси вдребезги. Сотри в пыль.
И два.
Трещат перекрытия. Разбитые кадки, рассечённые камни. Летят щепы. Мне нынче весело. Кто сказал, что я стою на месте? Пусть прогибаются балки, трещит крыша, замирают сердца. За то, что живы. За то, что посмели остаться. Мы по разные стороны. Плачьте от страха за себя, если не плачете о нас. Застывшее время, остановившийся момент. Кто поймал меня в западню?
Что нужно тебе внутри? Я не знаю ответа, но где же вход? Я выходил отсюда, так должен быть и обратный путь, разве нет? Отвори мне! Они стоят на моём пути. Они – не наши. Не наши. Не наши. А у меня не так: я стою за окном, когда они спят. Что-то забыто мною у чужаков, так не стоит ли это нечто отнять? Постучи трижды. Вот тебе мой ответ: один удар по кровле, за то, что она укрывает тебя от ненастья и холода, а меня нет. Второй удар – по двери, за то, что она заперта. Третий удар я нанесу внутри. Не протягивай нить над моим тесным домом, не вбивай в него железа, потому что всё, что у меня осталось, - ночь, когда я могу стучать в твою дверь.
И три.
Здравствуй, странник. Пойдём со мной по ущелью, раз никто не сопровождает меня. Будь моим спутником на этот раз, я расскажу тебе свою историю, которую не помню. Я сложу для тебя песню, рифмуя строки, как некогда, за пологом сна. Не поймать в сети памяти косяки шустрых мальков-воспоминаний.
Под низким потолком бадстовы мечутся отзвуки беспокойных снов. Видишь, доски побелели от старости? Когда они ещё пахли свежей стружкой, в них впитался страх того, кто проснулся посреди ночи. Не помогли ножи в изголовье; спящие на соседней кровати не услышали ничего. Голубая краска потрескалась, но её цвет всё ещё нежен, как цвет небес последнего утра. Под периной сладок сон; кто прислушивается к стону половиц? Бледные травы колышутся высоко за стеклом.
Я ставила еду на крышу, оберегая наш покой. Мне хватало масляного светильника, сытного молока, да крепкого сна. Что помню я? Крест, который стоял надо мной, месяц, что дрожал от холода, чужой язык во рту, чужой голос в ушах. Вывернутые наизнанку слова катались по земле. Оставь меня покоиться в мире, я не хочу выходить к тебе. Не сторонник я тебе, ночной гость. Найди себе другого – хотя ты ищешь слабых, потому что знаешь, сколь опасна твоя игра.
Пелену с моих глаз снял языком, умыл своей слюной, дал снова увидеть свет, да не на добро; отогрел дыханием, да не из любви. В губы целуют не рабов, а дорогих сердцу. Треснула на плечах неистлевшая рубашка. Не по душе мне то, что ты задумал. Ложные посулы! Разве я не знаю, что у тебя за пазухой камень? Ты уже плетёшь аркан слов, искусных, высоких, для того, чтобы отвести меня назад, как бычка. Мой путь был завершён, зачем же ты возвратил меня? Уходи прочь, нарушитель покоя. Но потом тёплая кровь касается моего языка, - перст помазующий, - и я вспоминаю о том, что это такое. Дышать. Ходить. Быть. Раз так, я возьму ещё, как только земля обнажит мои колена.
Ныне моей силе вышел срок. И куда я иду? Не смогла я докончить узор, который долго вышивала с любовью. Я всё время стою на месте, и неважно, как быстро я бегу.
Он всегда знал, когда они были здесь. Быстрые тени, призрачные соседи.
Сегодня не было никого. И это настораживало, потому что всё говорило об обратном: некто выплескивает свой гнев на восточных холмах.


Женщина ела мороженое и негромко рассказывала Гвюдрун о том, о сём. Мороженое ей нравилось. Она знала в нём толк. Вот это слишком водянистое, а вон то – слишком приторное. Сейчас она позволяла себе лакомиться им, как только захочется, не стесняя себя глупыми предрассудками, что, дескать, им не перебивают аппетит или что это не настоящая еда. Хочет – и ест. И знает, где продают самое лучшее. Потому Гвюдрун и сидела с ней в кафе в центре города.
Вернувшись домой, она обнаружила на автоответчике два сообщения. Оба от Свавы, той самой женщины, что работала вместе с Эгилем. Гвюдрун надиктовала просьбу ей перезвонить, почти не надеясь на ответ, но Свава откликнулась с радостью. Она уже несколько лет как на пенсии. Заботится о внуках. У неё их трое. Начала ходить на курсы при библиотеке. Съездила на литературную экскурсию. Вспомнить былое – это для неё удовольствие. Ведь они с Эгилем проработали вместе столько лет! Воспоминаний этих хватило надолго: Гвюдрун слушала её рассказ уже второй час.
- Да, побольше бы таких людей: спокойный, выдержанный, добросовестный. Человек старой закалки. Немногословный, конечно, не поболтаешь особо, но зато никогда не срывался на окружающих. Вот уж на кого можно было положиться! Да и что касается дела - образцовый работник. За всё время ни разу не дал маху, его ценили. А он этим никогда не пользовался. Поблажек себе не давал. Самое больше, что он себе позволял, - иногда отпрашивался с работы. На часок. Всегда в одно и то же время. И точно через час возвращался. Ни на минуту позже.
- Ездил домой на обед?
- Нет, что ты. Он специально говорил, что если домашние ему позвонят, то просто передать, что он сейчас занят и им сам перезвонит позже.
- Так и куда же он отправлялся?
- А этого он никогда не говорил. Отделывался отговорками. Но я не лезла ему в душу. И другие тоже. У каждого могут быть дела. Да и потом всё это закончилось. Ну, после того как… Жаль, что такое с ними случилось. Как это несправедливо!


Фотографии вальсируют в ворохе листвы. Выбеленные временем, как инеем; бурые от прошедших лет - так что изображение тонет в темноте; хрусткие, ибо истлела бумага; свившимися по краям, как человек, обхвативший себя руками за плечи, чтоб удержать тепло.
Гуси взлетают с озера. Снег идёт над Тьорнином и всё заволакивает сонная белизна. Привязанный за нить шар трепещет на ветру, зацепившись за провод, рвётся за стаей.
Вновь и вновь по одной и той же фортепьянной клавше, приговорённой к минору.
Остаться во сне, всеми силами пытаться не проснуться… Плывёт лодка по волнам сна, куда унесёт течением. В тех краях всё логично своей логикой. Всё объяснено, даже если невероятно. Мокрая подушка под щекой. Мир снов, в котором переходы легки, превращения законны. Как подать на гражданство в этой стране и не бродить внутренним эмигрантом посреди бодрствования, странником, алчущим встречи с каплями невероятности, что срываются с кровли сна? Протянутая рука… Ещё немного – и можно коснуться пальцев, трепещущих от тока жизни. Избыток слов, застрявших в слишком узком проходе глотки. Всего миллиметры до линии жизни, которая прострочена от и до, так обещано было. Кончики пальцев - лучше тысяч полотен в галереях; их рисунок прекраснее всего, что когда-либо было сотворено, и за этот шедевр заплатить можно всем, что есть за душой. Снова рядом, только не видать лица. Присутствие, сладкое, как леденец, тёплое, как старый шерстяной плед. Растянуться на полу, заснуть на ковре, упасть в сон где угодно и поскорее.
Боль в висках. Она напоминает о правде, которая бьётся на границах. Не отпирай ей.


- Как твоя благотворительная помощь коллегам с восточного побережья?
- Девочку найти не могут. Я повидалась с её родителями и с её подругой. Женщина, которая работает в кафе, утверждает, что видела Кольбрун. Точнее, говорит, что видела, как маленькая фигурка в светлой одежде карабкалась по склону горы. И ещё – шёл дождь. Ах да: звонил священник из соседнего городка. Признался, что видел её во сне. Или в видении. Выловленный во фьорде поляк тоже с сюрпризами – у него раздавлена грудная клетка. Не завидую я владельцу фермы, на которой эти строители работали. Если только выяснится, что с техникой безопасности там было не всё ладно, он пожалеет, что кинулся расширять хозяйство, а не сложил землянку.
- Бедняга. А тебе везёт со свидетелями, которые клянутся и божатся, что видели сгинувшего человека в самом неподходящем месте и в самый неподходящий час.
Гвюдрун кивнула, включила компьютер и между делом спросила: - Хлинур, а ты веришь в призраков?
- Когда не могу найти ключи и надо на кого-то свалить вину, или когда разбиваю чашку, то да.
- А у тебя как обстоят дела?
У Хлинура были новости.
- Пока ты ловила призраков, я глаз не сомкнул, не пил и не ел, но выяснил множество интереснейших деталей. Насчёт Аусты. Так вот. Она продала машину примерно спустя неделю после того дня, о котором вспоминал Асгейр Тор. История о коте была, конечно, трогательной, но… Её имя не фигурирует в отчётах о дорожных происшествиях. Её машину не буксировали на стоянку. Я подумал, будет нелишним узнать, какие аварии произошли в том году осенью в городе. Особенно, если речь шла о случаях, когда водитель скрылся с места происшествия.
- И?..
- Ничего. Ни одного подобного случая. Ни аварий со смертельным исходом, ни скрывшихся с места происшествия виновников.
- А я-то думала…
- Да, но она продала машину за гроши. Очень дёшево, очень быстро. В документах на продажу указано, что машина в хорошем состоянии. Продавец даже удивился, что Ауста установила такую низкую цену. Она объяснила это тем, что ей срочно нужны деньги, и она хочет продать машину как можно скорее. А ещё я нашёл её лучшую подругу - нет, не ту, которой Ауста рассказывала об аварии, другую. Выдумал целую историю, чтобы она ничего не заподозрила. Поговорили мы с ней о том, о сём, потом чисто случайно разговор зашёл о машинах. Припомнили историю с малолитражкой Аусты. Так вот: Ауста никогда не упоминала о том, что попадала в аварию. Или о том, что с машиной серьёзные нелады. Она якобы просто пришла к выводу, что на этом старье больше невозможно ездить.
- Одно другому не противоречит… Ауста – девушка своеобразная. Она, кажется, верит всему, что вылетает из её рта.
- Подруга помнит, что Ауста в то время ходила как в воду опущенная. Погружённая в себя, притихшая. То рассеянная, то раздражалась по пустякам. Подружка списала это на неурядицы с деньгами: Аусте пришлось изворачиваться, чтоб наскрести на новую машину. Да и Томас валялся с переломом. В общем, непростой период.
- И к чему ты клонишь?
- Она определённо хотела избавиться от машины. Это единственное, что я могу утверждать с полной уверенностью. Хотя нет: ещё я могу утверждать, что она нам соврала.
- В голове у Асгейра Тора застряло словечко «авария», а это не тот мужик, который теряет что-либо из содержимого своих мозгов или из того, что попадает ему в уши, неохотно признала Гвюдрун: - Только пока я не вижу способа связать это с побегом Хейдара.
- Побегом? – подчёркнуто удивлённо переспросил Хлинур. – С этим я ничего не могу связать. Но положим, машину она сбагрила не просто так. Положим, что-то случилось. После занятий её подбросил до дома Хейдар. Он не мог не заметить, что она на грани истерики. Или нет. Она расклеилась и сама рассказала ему о случившемся, а он утёр ей сопли. А потом она сообразила, что сболтнула лишнего. Потому что Хейдар не тот парень, который способен хранить секреты.
- И она подкараулила его за кинотеатром, стукнула по голове и зарыла в подвале своего дома? – с нескрываемой издёвкой подхватила Гвюдрун. - Или спустя два месяца побежала за помощью к Томасу, чтобы тот помог ей убрать Хейдара?
- Это ты озвучила, не я. Но заметь: алиби Аусты на тот вечер подтверждал Томас. А его алиби – Ауста. И с тех пор они не общаются, что бы она нам ни говорила.
Они посидели в молчании: он – не желая отказываться от своих трофеев, она – раздумывая, стоит ли вообще заводить ли разговор.
- А если мы ставим телегу впереди лошади? Не в этом ли главная ошибка? Мы прицепились к тому, что точкой отсчёта служит кинотеатр, что основные события разыгрались после того, как Хейдар оттуда вышел.
- У нас есть свидетели, видевшие Хейдара в кинотеатре. Живым и здоровым.
- Так-то оно так, но мы с самого начала приняли как должное, что родители предоставили нам самую точную информацию. Но нет доказательств, что всё было так, как они нам рассказали. Вернее, что всё было именно так. Он вернулся домой в четыре тридцать. Вышел из квартиры в семь тридцать. Его мать пришла уже после того, как он уехал, так как заезжала в магазин и к знакомой. С четырёх часов дня Хейдара не видел никто, кроме отца.
- Если он рассорился с отцом, то отчего не устроил скандал? Хлопнул бы дверью, остался бы ночевать у кого-нибудь из друзей. И позвонил бы матери. Кроме того, к чему бросать машину? Идти в новую жизнь пешком не обязательно.
- Помнишь, Ауста говорила о том, как он воспринимал семью? Я ещё решила, что её опять занесло. А что, если она не преувеличивает? И что если Хейдар узнал нечто, перевернувшее его представления о своей семье? Если этот незыблемый оплот вдруг дал трещину? Или выяснилось, что семья стоит на лжи?
Тогда всё складывается. Он отправляется в кино, поскольку утратив почву под ногами, человек подсознательно старается ухватиться за нечто упорядоченное. Если не знаешь, куда идти, то идёшь туда, куда планировал заранее – это самый лёгкий путь. Что делать потом – он решит позже, сейчас нужно разобраться в своих чувствах. Проще всего разбираться с эмоциями, не отвлекаясь на обдумывание внешних действий.
У нас есть показания кассирши, девушки, продавшей ему колу, друга, позвонившего перед сеансом. Но так ли мы их трактуем? При сильном потрясении человек может казаться очень хладнокровным, даже бесчувственным. Никто из этих свидетелей не упомянул о том, что Хейдар улыбался или шутил. Приятель, который ему звонил, отметил, что Хейдар говорил кратко. А он не отличался немногословностью. Но по телефону не сообщают о том, что мир перевернулся.
- А Эгиль в это время гениально актёрствовал перед Оливией… Это всё бездоказательные вымыслы.
- Нет. Я встретилась кое с кем. С бывшей коллегой Эгиля, - добавила она, поймав его вопросительный взгляд. – Ну что ты так на меня смотришь? Мне захотелось с ней побеседовать.
- Уяснить, не бил ли он бедного мальчика?
Гвюдрун было не смутить откровенным раздражением.
- Она упомянула, что Эгиль в тот год взял привычку иногда отлучаться с работы.
- В банк. Купить продукты. Отдохнуть.
- Он уходил с работы на час или около того. Потом возвращался. Никому не говорил, куда. И просил не сообщать об этом семье. На какие мысли тебя это наводит?
- Только на одну. Ты ищешь того, кто заставил Хейдара броситься прочь из страны. Я ищу того, кто его убил.


Трёстур сидел на стуле, ссутулившись. Не потому, что ему было стыдно смотреть в глаза сыновьям или бывшей жене, и не потому, что он признавал своё поражение. Он чувствовал другое: из него вынули хребет, точно так же, как некогда его отец, работавший на разделочном заводе в маленьком городке, далеко отсюда, одним ударом ножа отсекал тресковую голову и вырывал из рыбы внутренности.
- И ты не мог сначала позвонить? Сказать, что вернулся? Такой сюрприз не каждому под силу, – со снисходительной иронией спрашивала бывшая.
Она давно вышла замуж во второй раз. У неё не было к нему никаких претензий, даже особого удивления в её голосе не слышалось, только насмешка. Она разучилась удивляться ему – скованному высокорослому чудаку, живущему по подсказке голосов мечтаний и фантазий и не знающему, куда девать руки.
- Простите, - повторял он уже раз в пятый. Не знал, что ещё сказать. Остальные его реплики также были просты: «да», «нет», а когда он только переступил порог, - «Здравствуй». Перед дверью он набрал в лёгкие побольше воздуха и одёрнул пиджак. А вдруг она здесь больше не живёт?
Она поставила перед ним тарелку с печеньем и кофе. Как будто к ней в гостиную вышвырнуло волнами потерпевшего кораблекрушение и ему надо первым делом дать подкрепиться.
Из другой комнаты иногда выглядывал младший. Голова покажется - и сразу нырнёт назад. Старший так и не вышел. Это заставляло Трёстура особо остро ощущать себя подонком.
- Ну так ты что же – вернёшься на старую работу или как?
Он пожал плечами. Похоже, что ему придётся вернуться на уже проторенную тропинку, хотя бы и без всякого к тому вкуса. Он смирился. Беги не беги, с накатанной колеи не уйти, всё равно всё кончается одинаково. Странно это.
- Но я не понимаю, почему ты даже родителям и Магнусу не мог ничего сказать. Тебя разыскивали всем островом. К чему? Ты забыл, что людям надо давать знать о себе? Мы не зависим от тебя, слава Богу, но к чему всех доводить до инфаркта? Моя мать до сих пор слышать не хочет твоего имени. Бросить детей, кануть как в воду и даже не удосужиться сообщить, что ты жив и они не сироты… Впрочем, это твоё дело.
Он снова пожал плечами. Ему было известно, что бывшая свекровь его всегда недолюбливала. Он же этакий непрактичный комедиант, витающий в облаках клоун, которого надо тормошить, чтобы хоть что-то по дому сделал или решился, из него даже слова лишнего не вытащишь, только бе да ме. С облегчением вздохнула, когда её дочь с ним развелась. Нетрудно себе представить, как она рвала и метала, узнав, что горе-папаша как сквозь землю провалился, бросив детей.
Не мог он предупредить.
Таково было условие.


- Она меня всё время доставала своими советами. Милочка, ты бы сделала так… А не мешало бы тебе… Я бы посоветовала… - Рагнхильдур сопровождала свои слова нервными взмахами руки. Тлеющий кончик сигареты, которой она с мрачной решимостью затягивалась, выписывал в воздухе петли, столь же запутанные, как и её рассказ. - Какое-то время у неё была навязчивая идея взяться за мою жизнь всерьёз. С какой стати? Она лезла нас поучать, а практической помощи – ноль.. Но поскольку она аж несколько месяцев пожила с мамой, когда та меня донашивала и рожала, то, видимо, считает себя прямо ангелом-хранителем сестры и чуть ли не моей крёстной феей.
Вы не представляете, во сколько нам встала эта затея с галереей. По первоначальным прикидкам всё было замечательно. Но стоило взяться за дело!.. Я ночами не спала, ворочалась в постели и прикидывала, как извернуться. С банками можно общаться только если у тебя железные нервы. Эта сучка Элин в последний момент вильнула хвостом… С расчётами мы промахнулись…
Когда она говорила о своём подвальчике, то лицо её светлело.
- В общем, я решила запихнуть свою гордость куда подальше и съездить к ним. Наверное, я бы говорила с Харальдуром, он более нормален. Мне казалось, он способен трезво оценить ситуацию. Я собиралась попросить его о ссуде – или предложить ему войти в долю.
Хлинур, ещё слишком хорошо помнивший презрительные отзывы Рангхильдур о своём дяде, видимо не удержал выражение беспристрастности на лице, так как она обернулась к нему и быстро добавила, будто стремилась опередить его возражения:
- Да-да, знаю, звучит бредово. Только сдуру можно было к ним поехать.
Сигарета выписала восьмёрку.
- Вот и съездила – дверь на замке, никого нет. Уже на ступеньках меня осенило: блин, мама же говорила, что тётка с Харальдуром собираются на материк. Что тут поделаешь? Я была так зла, что достала ножик и вскрыла замок. И не спрашивайте, почему. Вошла. И… осталась.
- Вы пробыли там все выходные?
- Ну да. Я не планировала ничего подобного. Мне вдруг показалось это забавным. Вообразить на денек, что это мой дом. Прикинуть, как бы я развернула кресло. Как переставила бы безделушки - вы не представляете, как она трясётся над своим интерьером. Поваляться на её постели с дорогущими покрывалами. Помять её подушки и набросать всякой всячины в её мусорное ведро. Давно не получала такого удовольствия.
- И порыться в её вещах. Вы вынесли из дома золотые украшения.
- Я этого не планировала. Совсем. Наверное, и в шкафах я рылась для того, чтобы почувствовать себя хозяйкой. По большому счёту, она должна нам. Всё было за наш счёт. Бабушка с дедом вкладывали только в неё. Талантливая девочка, блин! Куда уж нам, моей матери-одиночке и мне, с ней тягаться. А потом вся злость куда-то вышла. Мне самой стало смешно. Чего взять с убогих. Ей в сердце при рождении вкатили укол новокаина, так оно и осталось замороженным. Если бы нашлись деньги, я взяла бы, наверное, не спорю. Но кто хранит деньги дома? Эту золотую дребедень я прихватила просто назло. Подвернулось… Подумала: пусть понервничают. А когда выходила, мне стало противно. Ничего мне от них не надо. Ну я и зашвырнула украшения в кусты.
- Так откуда деньги?
- Думаете, я ещё к кому-нибудь вломилась? – рассмеялась она. Настроение у неё вдруг улучшилось. - Анна Лилья попросила своего брата помочь. Вот ведь лохушка, надо же ей было притащить те фотографии в галерею…
Гвюдрун вышла из кабинета и сцапала за лацкан Хлинура, собиравшегося припустить ко входу.
- Ну вот, у нас готовое признание.
- Прелестно, - процедил он. - Поговоришь с Эрлой и её мужем?
Гвюдрун возмутилась: - Почему это я?
- Не могу же я на работе ночевать! Мы, Дагни и я, идём сегодня в гости, - огрызнулся Хлинур.


Когда-то давным-давно здесь, на востоке, селились отшельники, пришедшие из-за моря. Они искали уединения, но многие из них нашли смерть. Эти вещи часто оборачиваются одна другой.
Автограф Бога, росчерки от пера, которым Он писал, остались на здешних склонах; чернила ещё не высохли, и курится от них дымок. Новорожденная земля - почти при появлении её на свет мы стоим. Кого оставит равнодушным возможность наблюдать тайну рождения?
Другой её секрет – в безграничности. Оттого её никак не вместить в фотографию, ведь снимок и фотообъектив имеют границы. А значит, самое главное останётся за кадром. Девяносто процентов здешней земли занимает небо. Небо же можно наблюдать бесконечно. Если оно, конечно, свободно от оков - кромки крыш, утыкавших его реанимационными иголками антенн, от сплетенья проводов.
Ещё здесь есть врата в ад. Так говорят те же монахи. Оттуда доносятся крики грешников и плач Иуды. Правда, сейчас путь преграждён ледяным щитом. А над замёрзшими адскими вратами – вход в рай. Стоит лишь запрокинуть голову или протянуть руку.
Бог поступил мудро: много удобнее поместить и то, и другое рядом. Но, как бы то ни было, кратчайший путь к Богу ведёт через смерть.


Они нашли её в парке возле стадиона. Солнечный день, как нельзя лучше подходящий для того, чтобы прогуливаться по аллеям, дышать свежим воздухом, ловить ультрафиолет. Она напряглась, когда увидела, что они приближаются к ней. То ли у них лица недружелюбные, то ли знает, по какой причине после стольких лет вдруг второй визит подряд.
Втроём они подошли к прачечному рву.
- Вы сказали, что ваша машина была в плохом состоянии. Постоянно ломалась.
Ауста благоразумно промолчала. Она всё-таки изменилась, отметила Гвюдрун. В былые времена Ауста принялась бы с преувеличенно честными глазами бурно уверять их, что они не так её поняли.
- Человек, который продавал вашу машину, отметил, что она стоит дороже, чем вы за неё просите. Ваша машина была далеко не новой, это правда, но для такого возраста на редкость хорошо себя вела. Он обратил ваше внимание на то, что вы можете получить значительно больше. Но вы наотрез отказались. Вам нужно продать её быстро, вот как вы заявили.
По соседней аллее неспешно прохаживалась женщина с коляской. Ауста посмотрела в её сторону; наверное, прикидывала, как скоро будет возить свою коляску параллельным курсом и смогут ли они с этой женщиной подружиться. Потом глянула на виднеющиеся из-за кромки тополей многоэтажки. В одной из них - её с Даниэлем квартира.
- Если вам, кстати, интересно, ваша машина всё ещё служит верой и правдой новому владельцу. Она пенсионерка, далеко не ездит, до магазина и обратно, да ещё к дочери, - продолжил Хлинур. – Меня всегда удивляло, как долго могут жить машины. Иногда дольше, чем люди.
Ауста кивнула, будто соглашаясь с тем, что так и должно быть.
- А ещё вы говорили, что тем утром поцарапали другую машину…
Гвюдрун иногда думала, что Хлинур садист, с таким наслаждением он порой подлавливает других на несостыковках и ошибках.
- Я сейчас всё объясню! – запротестовала Ауста. - Это случилось не в тот день. На две недели раньше. Я подъезжала к перекрёстку, очень осторожно. Не знаю, откуда взялся тот велосипедист. Он вывернул из-за угла так, будто материализовался из другого измерения в наше. Раз – и он уже тут, прямо перед моей машиной. Два – и он падает на землю. Я и так ехала с черепашьей скоростью, честное слово, но сразу затормозила. Выскочила, подбежала к нему, помогла подняться. На самом деле я едва задела раму его велосипеда. Лёгкий толчок, всё равно что локтем толкнуть! Я его узнала – этот старичок жил на соседней улице. Лет семидесяти.
Они дошли до старой прачечной.
Гвюдрун отвернулась от коренастой бронзовой женщины, полощущей невидимое белье в абстрактном тазу. Слишком круглая голова, слишком круглый зад, тело как у перекормленного младенца, лицо - как у имбецила в оргазме. Современная скульптура её раздражала.
- Так, - осторожно поддержал рассказ Хлинур.
- Я не ударила его машиной, нет; он просто не удержался на велосипеде, не выровнял руль и упал, ударился головой об асфальт, но не сильно, это не было грандиозным падением. Когда я над ним наклонилась, он даже посмеивался. Сказал: стоило набить шишку, чтоб такая милая девушка склонилась над ним, как ангел.
Из щелей замшелой старой кладки пробивались одуванчики.
- Я предложила вызвать скорую, отвезти его к врачу или домой. Он презрительно хмыкнул. Заявил, что если бы каждый, кто шлёпнулся с велосипеда, обращался к врачу, то нам пришлось бы строить клиники в каждом квартале. У него ничего не болит, слегка приложился затылком о поребрик, у него и в помине нет никакого сотрясения, ни царапины, даже одежду не запачкал и сам виноват, старый хрыч. Сел на велосипед и поехал дальше. Даже помахал мне на прощание.
Они остановились на деревянном мостике, похожем на стиральную доску.
- Как всё-таки хорошо, что теперь есть стиральные машины, - заключила Ауста.
- И что же произошло через две недели?
- Я и думать забыла про тот случай. И вот однажды утром моя мать обмолвилась, что старик с соседней улицы помер в больнице. Я почему-то сразу поняла, что речь о нём. Навела справки. Так и есть. Первое, что мне пришло в голову, - надо избавиться от машины. Вы не представляете, какой это был для меня шок! Я сразу же подумала о том, что произойдёт, если только полиции или родственникам известно о наезде.
- Если вы хотели избавиться по-тихому от машины, зачем было говорить всем об аварии?
- Я и не говорила. Когда я приехала в университет, то была в таком смятении, что сначала ляпнула Ингибьерг про аварию, потом стала объяснять, машина перестала слушаться, пришлось вызывать помощь… Плела всякую чушь. На самом деле я даже из гаража её в тот день побоялась вывести.
Они вышли на аллею кемпинга. До чего же крохотными казались некоторые палатки! Возле откинутых пологов сидели парочки, посреди лужайки семья – отец и трое рослых сыновей – перекидывались мячом. Из некоторых палаток торчали наружу ноги. Под навесами бурлила жизнь: туристы чистили зубы возле умывальников, неспешно завтракали, расположившись за длинными столами. Английская, испанская, голландская и исландская речь вперемешку.
- Смешно: лишь после того, как машина уже была продана, я догадалась найти газету с некрологом. Оказывается, он умер от диабета! Представляете? Он двадцать лет страдал диабетом. Но я целую неделю чувствовала себя убийцей. Мне казалось, что открою дверь - а у меня на пороге полиция с орденом на арест. Мне даже сон приснился: старичок лежит в больничной палате при смерти, помогает составить мой фоторобот и призывает на мою голову самую страшную кару.
- Вы рассказали об этом происшествии Хейдару?
- Боже упаси! За тот день я впервые забыла об этом ужасе именно тогда, когда мы ехали домой. Мне не хотелось никому рассказывать, не хотелось вспоминать. Кошмарно чувствовать себя преступницей!..
- Тогда отчего вы не сказали об этом, когда мы спросили вас об аварии?
- А как вы думаете? Мне до сих пор стыдно. Никогда бы не подумала, что поведу себя так малодушно.

- Всё равно она о чём-то недоговаривает, - обронила Гвюдрун, когда они уже ехали назад.
- С чего ты взяла?
- О машине рассказала всё, как на духу, но когда речь заходит о Хейдаре, закрывается и напрягается. Я как на каменную стену налетаю с разбега. Разве ты не чувствуешь? Такого ни разу не было, когда мы её раньше допрашивали.
- О, Господи! Неужели ты готова отозвать назад собак, которых спустила по следу Оливии и Эгиля?! И признать, что я прав и стоит заняться нашими влюблёнными?!
- Не может быть, что родственники абсолютно не причём. Никогда так не бывает. Разве гардабайское дело тому не подтверждение тому? Но не признать, что ты был в чём-то прав, нельзя. Ты её прижучил. И игнорировать то, что я заметила в разговоре с ней, я тоже не могу. Что-то произошло в тот вечер, когда он отвозил её домой.
- Допустим, они повздорили. Наговорили друг другу гадостей. Но что с того?
- Я к тому, что мы заходим на тот же круг. Кто-то из них двоих по-прежнему идеальный кандидат на роль подозреваемого.
- Да, поведение Томаса более чем странно… – кивнул Хлинур. Он уже не раз пересказал ей историю несостоявшегося разговора с бывшим другом Аусты. После такой резкой отповеди оскорблённый Хлинур некоторое время пылал праведным гневом и рисовал в воображении, как прикажет Томасу явиться в управление или даже пошлёт за ним полицейских. Потом он остыл и решил, что сначала насобирает полный короб оснований, чтобы Томас рухнул под тяжестью добытых Хлинуром улик.
- Ревность – то был первый мотив, за который мы уцепились… - задумчиво пожал плечами Хлинур. – Впустую. Нынче, кажется, не модно ревновать.
Во время следствия Томас держался безукоризненно, припомнила Гвюдрун. Был сдержан, на вопросы отвечал вдумчиво, не сбивался. Как он ладил с Хейдаром после того, как начал встречаться с Аустой? Возникла ли между ними напряжённость, неловкость? Где он провёл тот вечер?
Они с Аустой были дома. Так гласят протоколы. Он вернулся из университета чуть раньше, чем она, поэтому приготовил ужин и даже накрыл на стол. Не просто разогрел уже готовые спагетти с фрикадельками или курицу-гриль, а самостоятельно сделал какое-то сложное болгарское блюдо – вычитал рецепт в интернете. Ауста готовить не умела. У неё любая еда либо пригорала, либо оказывалась пресной. Мясо получалось сухим, картофель разваливался. Когда она жила с Хейдаром, оба питались полуфабрикатами; ни один из них не уделял времени таким мелочам, как глажка или готовка. Хейдар мог разве что сварить сосиски или вскрыть банку с горошком. Томас и Ауста валялись в тот ноябрьский вечер на диване; она читала книжку, закинув ноги на спинку дивана, он смотрел телевизор. По крайней мере так они рассказывали. Припоминали детали, ошибались там, где ошибся бы каждый нормальный человек, если бы его намеренно начали сбивать с толку. Отчего же Томас сорвался сейчас?
- Ауста с самого начала активно включилась в расследование. Она знала о каждом нашем шаге. Она ежедневно приходила в управление, чтобы узнать, как продвигается расследование. Мы восхищались её стремлением помочь. Ещё бы, такая доброжелательная умная девочка. Но было ли это тем, чем казалось? Только Ауста звонит ему домой – каждое Рождество. А значит – помнит. Она лгала нам, что общается с Томасом. Тот слетает с катушек и заявляет тебе, что и слышать о ней не желает. Не в таких выражениях, но… Вопрос: почему?


Авторучка закатилась под стол. Листы, утром рождённые принтером, перешли уже в разряд старых бумаг. Столы выглядят усталыми. Запереть дверь. Оставить заботы в кабинете. По коридору, шаги чмокают по свежевымытым полам. Распечатки ведут ночную жизнь, шепчутся друг с другом. Фразы перебегают друг ко другу в гости. Мигает огонёк факса. Город от нечего делать заглядывает в окна и прохаживается по потолку, пальцами теней пробегается по стенам. Раздумья под замок. К чему ломать голову над тем, что происходит не с тобой?
Или всё-таки с тобой?


Выбеленная кость на одном из плоских камней. В сгущающихся сумерках – густая замесь звуков. В неё вновь и вновь вплетаются новые вздохи. Отражённые от скал вскрики младенцев, последние хрипы умирающих, сонный выдох спящих, предостерегающее «шшш-ш!» Змеятся по ложбинам режущие всхлипы зловещего смеха, распадаются на фотоны придавленные на самом взлёте усмешки. Дрожит воздух, сотрясаемый внезапной атакой.
Тсс! Песнь посреди ночи. Дверь у аульвов осталась неплотно прикрытой? Взвесь шорохов оседает в долине. Облака несутся над присмиревшей землей. Океан обнимает остров. В его объятьях спокойно.
Косы ручейков свиваются и расплетаются вновь. Они знают, где кратчайший путь к свободной воде. Слышится только, или где-то далеко, не здесь, не сейчас звучит приглушённый голос? Кто забыл его на этом свете? Забери его с собой.
Ночь - время, когда можно отойти от своего приюта.
Ночь – это подобие дня, превосходящее его во всём.
Ночь – это твой новый дом.
Ночь – это твои мать и отец.
Ночь – это твоё прошлое и будущее.
Ночь – это твоё настоящее.
Ночь – это пространство, на котором ты понимаешь, что ни прошлого, ни будущего, ни настоящего у тебя нет. У тебя по определению не может быть настоящего.
Ночь – это твоя пища и твое питие.
Ночь – это покой и вызов.
Ночь – это твоя земля.
Ночь – это твоё всё.
Гуляла ли над тобой здешняя пурга? Леденел ли ты от здешней стужи? Узнаёшь ли ты её голос? Привык ли ты к её колыбельным? Впитала ли твоя кожа запах мороза? Находил ли ты смерть на здешних прибрежных камнях? Покрывала ли тебя простыней эта земля? Слышал ли ты разговоры местных червей? Одалживали ли они тебе свои глаза и уши, рассказывали о том, что видят за пределами твоего дома, в своих подземных ходах, во время своих путешествий? Пели ли ангелы над тобой, пока благоухающее дерево заслоняло тебя от привычных ранее запахов и запаха риз, высокой красной свечи в золочёном подсвечнике, белых цветов? Красиво ли выводил ноты последний хор и как громок был шелест страниц? Какой псалом исполняли над тобой, что тебе захотелось подпеть? Заполняла ли твои лёгкие вода, вкус которой знает каждый из нас? Причастился ли тобой местный сокол? Звали ли тебя на месть или на помощь или у тебя осталось то, что ты не можешь забрать с собой, но и не можешь отдать другим? Манит ли тебя то, что ты выменивал на свой пот, или то, что было частью твоего сердца?
В моих венах кровь того, кто плоть от плоти здешней земли. Внутри меня её голос. Я породнился с ней самыми крепкими узами. У меня нет иного дома. Я не приходил и я не уйду, ибо здесь я достиг того, что я есть. Слышишь скрип дверей? Петли их проржавели. Никто не проснется, пока я буду стоять над теми, кто пленён сном. На постелях спят чужаки, от них пышет жаром. Они приходят и уходят, от них мельтешит в глазах. Почему я ненавижу их? Моя лодка не доплыла до берега, её так и носит в белом тумане. Я вижу всё, что передо мной, я слышу, как потягивается земля. Я есть её часть, а она теперь часть меня. Моя стезя пролегла рядом со стезей лисицы и изменчивой стёжкой песца. Я всё ещё умею входить к чужим, только меня это больше не забавляет, слишком тяжело мне имитировать их повадки.
Он шёл, зная, что его ждут. Отпечаток босой ступни, бережно сохранённый мхом, указывает, где искать. Ради этого можно круто развернуться и отправиться назад. Совсем рядом. Осталось пересечь холм.
Что это?
Он останавливается. Замирает. Пахло застарелыми нечистотами. Преодолевая себя, он делает шаг вперёд. За высоким валуном белеют скомканные салфетки. Запах въелся в землю, отравил всё вокруг. И отрезал ему эту дорогу. Омерзительный. Тошнотворный. Торжествующий. Ехидный. С ним бесполезно спорить. Придётся свернуть и сделать крюк. Его лицо кривится от бессилия и гнева. Остаётся только сдаться.
Он пробует отвлечься на решение ещё одной загадки: стали бы они прятаться за камень, чтобы совершить действия, которые животные совершают, не таясь, не будь в их действиях враждебности? Они моментально настораживаются, если кто-либо пытается снять с себя одежду или дотрагиваться до своего тела, парочки, совместно совершавшие неловкие медлительные движения и источавшие резкие запахи, вскрикивали и вскакивали, обнаружив, что он смотрит на них. Он так и не выяснил причину. Этот непонятный код ему пока не удалось разобрать.
Силуэт отчётливо вырисовывается на фоне неба. Куцые травинки прижимает ветром. Бегущие облака, парящие пряди волос. Чего ты ищешь?
Он не спрашивает, отчего тот вернулся. Он понимает. Всякий знает, что города – это зло. В них всё неправильно. Само это слово - концентрат неправильности. Он многих названий не знает и не может даже вообразить, что за ними стоит. Ему удаётся расшифровывать только некоторые, и стойкая неприязнь к тем, что ему знакомы, соединяется со страхом перед теми, которые ему неизвестны. В них наверняка много шума и много камня - оторванного от земли и упрятавшего под собой землю. Там не станешь прижиматься щекой к валунам или кататься по траве, собирая слёзы ночи, оплакивающей потемневший ликом день. Все плохие вещи, которые происходят, случаются именно там. Все хорошие вещи - здесь.
Камень снова летит в воду. К чему их складывать? Это дело проходящих мимо - класть камень на курган и суеверно оглядываться. Их дело – взорвать водную гладь или добавить хаоса в свинцовую кипень. Простое занятие, которым можно заниматься до тех пор, пока не погонит в сон изменение цвета неба. Когда ломается гладь, проскальзывает воспоминание. Потом камень тонет, и оно вместе с ним.
Молочно-белая ступня с высоким подъёмом обнимает скользкую выпуклость мокрого камня. Внизу искрит брызгами водопад. Тёмная фигура на фоне белой ночи, спиной к нему. И хотя лица не видать, можно догадаться, что он улыбается.
А потом шагает. Вниз в водопад.


Напротив управления сидел мужчина. Она заметила, что он, слегка припадая на одну ногу, быстро направляется к ней, только тогда, когда между ними осталось менее десяти метров.
- Гвюдрун…
Эгиль слегка запыхался от своего марафона.
- Оливия сказала, что вы заходили…
- Да.
Она оглянулась беспомощно на дверь. Попыталась быстро придумать оправдание. Ясно, как это выглядит в его глазах. Она не удосужилась поставить его в известность. Проигнорировала, будто и нет его, будто он и не член семьи, так что его не касаются новости. Что сказать? Или лучше честно промолчать? Да, она понятия не имела, будет ли дома только один из супругов или оба, но уж точно испытала облегчение, обнаружив, что ей придется испытывать на себе взгляд только одной пар глаз, не двух.
Эгиль прокашлялся.
- Вы… Нашли что-то новое?
- У нас есть кое-какая интересная информация, но пока рано делать вывод, имеет ли она отношение к вашему сыну или нет.
- Это…?
- Нет! Ну что вы! Если бы мы нашли останки, если бы у нас появилось малейшее основание предполагать, что это Хейдар, мы не стали бы умалчивать и попросили вас обоих помочь в опознании.
Он кивнул.
- Хорошо. Я на всякий случай решил подойти. Спросить: вдруг смогу что-то добавить к тому, что жена сказала? Мне это не трудно. Совсем не трудно.
- Я вам сразу же перезвоню, если что-то…
- Нет – так нет, но я подумал: что мне стоит подъехать? Прогулялся перед работой, это хорошо.
Ей следует сказать нечто уверенным тоном. Так, чтобы он сразу приободрился и в то же время понял: она спешит на работу, она не пригласит его на чашечку чая, у неё свои обязанности, она – лицо официальное. Как это удаётся Хлинуру, к которому никто не пытается адресоваться с жалобными речами?
Эгиль набрал полную грудь воздуха и произнёс:
- Я должен вам кое в чём признаться.
- Может быть, вам лучше присесть…
Он её не слушал.
- Я так себя за это корю … Иногда мне кажется, что это ужасно, хуже и быть ничего не может. Хотя я не один такой, полагаю… Это всё эгоизм. Чёртов эгоизм. Но кто бы мог подумать, что он даже в отношения с родным сыном пролезет… Мне хотелось, как бы это сказать… Повторить пройденный материал. За чужой счёт заново прожить детство, юность, влюбиться. Если самому нельзя вернуться в юность, то всегда можно прислониться, будто невзначай, к своему ребёнку и отправиться туда на парном парашюте…
Гвюдрун в замешательстве воззрилась на него, но Эгиль продолжал: - Мы лжём себе, что оберегаем детей от ошибок, а на самом-то деле наслаждаемся их проколами, потому что сами уже не сможем так восхитительно, с такой сногсшибательной наивностью ошибаться. Их радости и их слёзы – как же всё это сладко! Встречи, расставания, разбитые коленки, разочарования, школьные оценки, ночные гулянки… И вдруг стропила обрезали, и я полетел мордой об землю. Украли у меня билет на второе путешествие. Вот и стою теперь перед шлагбаумом: дальше хода нет. Это меня мучает до сих пор – мысль о том, что я так себя чувствовал. Что я так поступал. Хуже того: рассчитывал и дальше так жить. Разве это правильно? Разве это можно?
- Мы все так себя ведём… - начала неуверенно Гвюдрун. Боже, что она знает про родительские чувства?! – Но у монеты две стороны. Мы же вкладываем в детей лучшее, что у нас есть. Отдаём им всё, что любим, имеем, знаем. Вкладываем в них свою душу.
- Да, да… Это точно. Наш сын… Звучит, как сказка. Когда-нибудь я буду рассказывать её – и мне никто не поверит. Когда-то у меня был сын. Красивый, умный и добрый. Он нас любил, не отказывал в помощи друзьям, с аппетитом уплетал ужин. У него были руки и ноги, он сидел рядом со мной - вот так, как вы сейчас, и я мог дотронуться до него – обнять, потрепать по плечу, тронуть за локоть. Тогда это казалось естественным, а теперь стало самой желанной вещью на свете – ещё раз его коснуться. Пальцы покалывает, так иногда хочется до него дотронуться. С Оливией то же самое.
Он нерешительно вытянул руку, погладил пустоту.
- Я помню, каким был на ощупь его любимый свитер. И ведь свитер-то остался. Лежит в шкафу. Вроде бы – так просто, достал его и потрогал. Но когда свитер пустой, это совсем не то. Очень уж сильно отличается от свитера, который надет на человека. Верно говорят: у тела есть память. Боли в ампутированной ноге и всё такое… ну а дети – они же наша плоть, чем не ампутация... Да, это хуже всего. Мне стоило сразу позвонить в полицию. Быть может, по горячим следам… Может быть, как раз в эти часы…
Гвюдрун помнила: заявление родителей Хейдара поступило на следующий день, ближе к вечеру.
- Я должен был позвонить уже ночью. Но не в первый же раз он не ночевал дома. Эти концерты, которые заканчивались под утро… Он вечно где-то пропадал с друзьями… А что телефон не отвечает – так разве раньше у него не разряжался мобильник? Мы никогда не контролировали его. Ребёнок должен быть самостоятельным. Если любишь, нельзя привязывать к себе.
- А почему… почему у вас не было других детей?
Он поднял голову. Рассеянно глянул на неё. Удивился. - Не знаю. Никогда об этом не задумывался. Просто так получилось. Наверное, когда у нас родился сын, мы всё внимание уделяли ему. Казалось правильным как можно лучше заботиться о том ребёнке, который уже есть, а не мечтать о том, который может последовать за ним. Как вы сказали, вкладывали в него. Думалось: вот ещё немного подрастёт, вот ещё этому научить и это показать - и можно будет вздохнуть свободно, появится время и для другого ребёнка. А потом спохватились, что уже поздно.
- Это был не такой уж короткий полет.
- Да, да… - рассеянно кивнул Эгиль. – То, что я в него вкладывал, как вы говорите, оно - тоже исчезло. Я лишь хотел сказать вам спасибо. Вы такая старательная.
На какой-то миг её накрыло ужасной силы искушение сказать: «Кого-то, очень похожего на вашего сына, видели в Копенгагене. Свидетель утверждает, что это Хейдар, что он жив и здоров. Вы ведь не против пирсинга?» И, возможно, следующие десять лет своей жизни Эгиль проведёт в Копенгагене, прочесывая улицу за улицей, вглядываясь в лица прохожих.
- Конечно, Эгиль, - сказала она. – Я позвоню, как только что-нибудь появится.
Иногда мы думаем о близких хуже, чем они есть.


Она не могла взять в толк, отчего Хлинур глянул на неё таким странным взглядом, когда она вошла. Видно было, что он взбудоражен.
- Угадай, что?
- Рагнхильдур призналась, что одновременно ограбила банк?
Она и сама поняла, что шутка неудачная.
Впрочем, Хлинур быстро оправился: - Беременность у Аусты не первая. Когда она училась в университете, у неё случился выкидыш. И она никому об этом не рассказывала.
Он подождал, пока до неё дойдёт эта информация.
- И что в этом необычного? И я бы не стала начинать с этого беседу на пикнике. Кто тебе об этом донёс?
- Я ездил к девушке, с которой Ауста пела в своей группе. Мне хотелось… - Хлинур замялся, - …прояснить историю с Томасом, а Гудни ему не очень симпатизировала. Когда я упомянул случайно, что Ауста вот-вот родит, то она не могла сдержать радости. Дескать, надо же, какое счастье, а она-то волновалась! Я осторожно стал расспрашивать, в чем дело. Тут она смутилась, но рассказала, что Ауста с ней прошлым летом разоткровенничалась. Они тогда пошли в клуб, погуляли по-девичьи, посплетничали, немножко выпили. И Ауста призналась: она до смерти боится, что у них с Даниэлем возникнут проблемы с тем, чтоб завести детей. Потому как когда она училась в университете, у неё случился выкидыш. На небольшом сроке, в два месяца. С тех пор она опасается, вдруг это скажется. Подруга начала расспрашивать, но Ауста упорно отказывалась раскрывать подробности и просила её никому ни слова не говорить об её признании.
- Само по себе не криминал…
- Более того: на следующий день Ауста перезвонила ей, якобы просто потрепаться, и снова между делом предостерегла: то, что она рассказала, пусть останется только между ними.
- Университет. Два месяца. Гудни спросила, как Томас на это отреагировал, на что Ауста замялась. Просьба хранить молчание. Напрашивается кое-какой вывод.
- Вполне может статься, что такое перекрёстное опыление уже имело место и раньше. Все трое были молоды и не слишком успешно контролировали свои гормоны.
- На тот момент они с Хейдаром полгода как расстались, - быстро подсчитал Хлинур. - А Томас лежал с ногой в гипсе. Трое юных студентов. Необременительный треугольник. Девушка, которая не вполне уверена, с кем хочет быть. В один из осенних дней у неё всё идет наперекосяк. Она в панике, её парень прикован к койке и некому её успокоить. Она выходит из университета - и вот везение, её старый приятель и по совместительству экс-бойфренд предлагает ее подвезти. Развлекает разговором – что-что, а уж потрепаться он любил.
Тогда почему история тянется до ноября? Беременность всё объясняет. Как уж Томас реагировал, ежели понял, что триумвират был иллюзией, – Бог знает… Быть может, мы поторопились утверждать, что ревность списана как неходовой товар. Старое доброе убийство из ревности?
Гвюдрун вспомнила фотографию: заботливый Томас уводит за руку хрупкую Аусту. Оставив Хейдара с весенним солнцем.
- Или из мести, Хлинур. В том случае, если в тот сентябрьский вечер произошло изнасилование.


Хлинур трусливо сбежал. Конечно, он не поехал в Гардабай. Он ведь не тот, кто разговаривает с родственниками.
Гвюдрун грубовато отказалась от предложенного хозяйкой дома кофе. Ей хотелось оказаться на родном диване и смотреть сериал.
Эрла грациозно прошествовала к столику. Сушёная грудная клетка запелёната в чёрный трикотаж. Под чёрной шёлковой тканью свободных брюк, напоминающих сутану, угадываются линии безупречно стройных ног. Не ноги, а изредка выныривающие из тёмных вод быстрые упругие дельфины. Странная у этих балетных привычка – прятать себя под мешковатыми одёжками. В этом то ли гордыня, дескать, даже через бесформенные нагромождения ткани разглядите мою стройность, то ли попытка хотя бы визуально нарастить тело до нормального, человеческого.
Даже дома Эрла ходила на каблуках – невысоких, но всё же. Она кивнула – это значит, гостье дозволено говорить.
Гвюдрун изложила ей суть дела сухо и кратко. И почему дома нет Харальдура? Уже достаточно поздно, пора бы ему и вернуться с работы. Она предпочла бы разговаривать с ним, а не с этой высушенной мумией в чёрных одеяниях. Когда Эрла сидела, то трудно было избавиться от ощущения, что оказался на премьере классического балета: вокруг картонных фонтанах присели фрейлины и нимфы. Вот-вот прозвучат несколько тактов вступления – и на последней ноте они вспорхнут.
Гвюдрун ожидала, что у Эрлы от злости побелеют и затрясутся губы. Или, например, что лицо у старой гарпии станет совсем заледеневшим. Ещё бы, такой позор. И ведь перед совсем незнакомыми людьми! Ей-то, приме! Но нет. Она даже бровью не повела.
- Говорите, она, не имея никаких навыков, вскрыла нашу дверь?
- Эти её показания, как вы понимаете, мы проверить не можем. Но я бы не стала подозревать, что она прошла курсы взломщиков.
Эрла выдержала паузу. Встала – так, будто один из её шейных позвонков обрел самостоятельность, а за ним подтянулись послушно спина и ноги.
- Мне всегда нравилась ее самостоятельность. Она ни капли не похожа на мою сестру. Та слабохарактерная.
Эрла поглядела на зелёные шторы. Цвет у них, подумалось Гвюдрун, точь-в-точь как у одной из стен в галерее Рангхильдур. Возможно, ей хотелось подойти к окну и повернуться к Гвюдрун спиной, делая вид, что она любуется своим ухоженным садиком. Но Эрла себе такого не позволяла. Она продолжила небрежно.
- Разумеется, моей сестре с ней было не сладить. Она же одна её растила. Я её всегда поддерживала, разумеется.
- Я думала, вы редко общались в то время, - неосторожно проговорилась Гвюдрун.
Щипанная бровь изогнулась. – Мы регулярно справлялась, как у неё дела. В тридцать четыре я ушла со сцены, и вернулась в Рейкьявик, но… Мне неожиданно предложили новый контракт, и я уехала. Не отказываться же было. Но я присылала ей денег. Было бы лучше, если бы Рангхильдур прислушивалась к моим советам.
- Поскольку взлом…
- Какой взлом? – выразительно подняла брови Эрла. – Она сама сказала вам, что пришла нас проведать.
-Я должна предупредить, что…
- Спасибо, что помогли нам разобраться в этом маленьком недоразумении, - Эрла благостно дёрнула костлявым подбородком, и Гвюдрун поняла, что аудиенция окончена.
- Надо же. Открыть замок… А ведь нас уверяли, что надежнее этой двери ничего и быть не может, - негодующе промолвила Эрла уже на ступеньках. – Непременно предъявлю им претензии.


Скелет стоящей на собственном хвосте рыбины – стеклянной офисной башни – тлеет на углях заката. Холм дрожит в вечернем мареве над зыбкой улыбкой океана, как зябнущий, ворочающийся на своей постели старик. Одинокий цветок белого шиповника жмётся к забору, сознавая свою уникальность. Во дворах тишина, на батуте забыта книга. Вечер держит за локоть убегающий день. В домах вещают главные гости – телеведущие. Одним кликом нетерпеливые путники открывают окно в мир и отправляются на все четыре стороны. По никем не виденному кабелю через океан разбегаются надежды, одиночество, робкие вопросы и приукрашенные – в надежде понравиться – ответы, дарится безыскусно дружба и попирается святыня условностей.
Кружка над клавиатурой, луна над домом, - посидеть плечом к плечу с тем, кто соткан из электрических импульсов, забросить грязную тарелку в мойку, столкнуться с ночью, заглянуть ей в глаза – и понять, что у тебя с ней много общего.


Гвюдрун проснулась ночью и принялась рассматривать потолок.
На всякий случай они связались с Центром помощи жертвам насилия и с больницей. Не обращалась ли к ним шесть лет назад, в начале ноября, девушка с дредами? Стройная, активная, с невыразительным худеньким личиком? Нет, данных нет.
Когда речь заходила об изнасилованиях, Хлинур становился очень серьезен. Гвюдрун так и не разгадала, что заставляет его быть столь чувствительным к этой сложной теме. Насколько она знала, никто из его близких не пострадал от сексуальных домогательств. Хлинур оставался безупречно-равнодушным к ограбленным, обворованным, побитым. Сначала Гвюдрун обвиняла его в том, что он циник, но потом пришла к выводу, что дело в здоровом эгоизме. С него как с гуся вода. Но стоит заикнуться об изнасиловании - и Хлинура точно подменяют. Однажды она спросила его об этом напрямую. Он вскинул брови, словно его шокировал вопрос, и процедил что-то невразумительное.
Судя по рассказам, Хейдар не склонен был к насилию. Так-то оно так, но что может произойти с молодым парнем, который расстался со своей подружкой и внезапно оказывается в провоцирующей близости от неё? Она расстроена и уязвима, на улице – осенний мрак. Ей хочется забыть свои страхи, а он умеет говорить, превращая уныние в лёгкость и непринуждённость, словно воду в вино. Трудно отказаться от удовольствия ещё на пару минут притвориться, будто ничего не произошло, и весело посмеяться над искромётными шутками. Он провожает её до дверей, несколько слов… Ауста успела рассказать ему о том, что родителей нет дома. Может быть, всё было под контролем, когда они только вошли, и она искренне предложила ему кофе. Может быть, напротив, ситуация вышла из-под контроля ещё в машине и он догнал её на ступенях. Достаточно было мелочи. Искры в её взгляде или напротив, равнодушия. Резкого слова или неуверенного движения.
Подружка говорила: в сентябре Ауста ходила сникшая, подавленная. Разве в пустяке с машиной было дело?..
Такого Хейдара было сложно себе представить, и всё же… Разве не это её задача – пытаться представить людей другими, способными на зло? Она привыкла воспринимать его как жертву, милого славного мальчика, пострадавшим от рук злодеев. Привыкла видеть картинку с одной стороны – и в злодеи была готова зачислить любого. Но не слишком ли она сроднилась со своим наблюдательным пунктом по эту сторону границы? Быть может, вместо обаятельного разгильдяя всегда существовал только аутсайдер, который не знал, чем хочет заняться в жизни? Который чувствовал, что находится не на своём месте и рано или поздно спустил бы учёбу на тормоза? Который за восемь месяцев после расставания с Аустой так и не нашёл ей замену? Не значит ли это, что на самом деле его уязвил их разрыв? Правда ли он так легко смирился с тем, что его место занял один из его приятелей? Всегда ли он улыбался искренне, когда Ауста и Томас обнимались у него на глазах? Разве мало преступлений совершалось по той лишь причине, что кому-то не хватило любви или подтверждения, что он уникальны, прекрасны, достойны быть выбранными? Причина в близких; в тех, кто рядом. И в любви. В этом она по-прежнему была уверена. Но вот не ошиблась ли она в этих расчётах стороной? Если так, то Хейдару не было другой дороги, кроме как прочь с острова. В духе старых традиций.
Гвюдрун скривилась в темноте, точно тронула сколотый зуб. Этот заново набросанный пока ещё общими контурами портрет пропавшего ей не нравился. Будто по годами висевшей на стене картине вдруг, как в кошмаре, прошла рябь, и знакомые черты лица стали трансформироваться, приобретать отсвет зловещей ухмылки. Ерунда, сказала она себе, но от неприятного ощущения было уже не избавиться.
Внешне отношения в троице не поменялись. Может, сам Хейдар даже не считал, что произошло нечто необычное? Бывшая подружка чуть поупрямилась, а затем каждый получил свою порцию удовольствия. Ауста не стала бы показывать, что чувствует себя хоть на каплю побеждённой. Что ж, женщина способна вынести много больше, чем мужчина. Во время следствия Ауста рассказывала о Хейдаре охотно, многословно, вроде бы ничего не тая. Нервно – так что с того, кто не будет при таком раскладе нервничать? Да и нрав у неё такой: гиперактивная, впечатлительная. Всё правильно рассказывала. Вплоть до последней их встречи. Отчего тогда сейчас Ауста упрямо отводила взгляд? Отчего так каменела при упоминании того вечера? Отчего больше не прибегала к его помощи и ездила на автобусе? В тот вечер случилось нечто, что она предпочитала выбросить из своей памяти, в этом Гвюдрун была уверена.
Возможно, она кричала. Или у неё остались синяки на запястьях. Возможно, в какие-то моменты её тело непроизвольно отвечало ему. Этот акт насилия мог превращаться в акт любви и обратно несчётное количество раз всего за несколько минут.
За несколько минут можно принять решение. Например, решение убить человека.

Она помнила протоколы допросов Томаса.
Он был сдержан. Больше всего его расстраивало, как случившееся скажется на Аусте. Настоящий мужчина должен всегда защищать свою женщину.
У неё есть новость? Так отпразднуем! Кто отец ребёнка? Ответ плавал в её слезах, как золотая рыбка в аквариуме, помахивал развевающимся хвостом. Больше, чем ответ. Предыдущие недели она была такой же как, всегда, да только чуть вдалеке. Прежде чем забраться к нему под одеяло, будто медлила, принимала какое-то решение. Будто бы едва не отстранялась, когда он клал ей руку на талию, но в последний момент решала не сбегать. А в остальном – как обычно.
Когда он выскочил из дома, оставив на столе с любовью приготовленный ужин, то даже не думал, где закончится его путь. Это было беспорядочное метание по тёмным улицам. Он удивился, когда оказался на Хагаторг. Как кубики, складывались подслушанные днём обрывки фраз. Кинотеатр. Сегодня вечером. Предпоследний сеанс. И сейчас он там, внутри. Надо лишь найти знакомую машину и немного подождать.
Обернулся, улыбнулся. Упал. Как это получилось? Да вот так просто, провод от наушников айфона превратился в удавку, как в руках кудесников жезл превращался в змея. Сам собой заструился в его руках и свился вокруг шеи, как ищущая теплое местечко гадюка.
Затащить тело в машину – и куда глаза глядят. Странное это ощущение – ехать по пустынному шоссе, когда на заднем сидении лежит то, что было человеком, а теперь стало предметом; тот, кто был другом, а теперь стал врагом. Избавляться от этого предмета муторно и гадко, но кроме брезгливости и усталости ничего – ни сожалений, ни воспоминаний. Только банальная досада – эх, вот и новые брюки придётся выбрасывать, и мышцы сводит от тяжести. И как же пить охота… На обратном пути в первую очередь на заправке купил газировку и выпил всю, крупными глотками, фактически влил себе в глотку, ни разу не переведя дыхание.
Дверь к себе в квартиру, подзабытую за оставшееся за спиной странствие, уменьшившуюся до крохотной дверки в другое измерение, он толкнул лишь под утро. Улыбнулся подбадривающе на неуверенный, искоса взгляд Аусты. Она не спрашивала, где он был. Долго ли может наматывать на машине круги тот, кто только что узнал такие новости. Поговорить всем втроем? Да, хорошая идея, только вот он выспится, а она наберётся сил. А пока не стоит думать ни о чём плохом. Наступит утро, станет светло. Он уверен, что завтра будет солнечное утро.
Когда полиция переступила порог университета, она не стала искать глазами Томаса, не оглянулась. В их походке она прочла новости скорее, чем в газетах. Ещё и слова не было сказано, а она уже знала много больше того, что они могли поведать и о чём могли спросить. Она вычерпывала воду слов из тонущей лодки, удивляясь, откуда берётся твёрдость. Она знала верный курс. Всеми силами помогала тому, кто взял на себя такую ношу. А потом однажды резануло изнутри, будто правда когтями процарапывала себе путь наружу. Отстирать простыни, сжечь, да и вместе с дымом отпустить. Фимиам над обращенными в пепел надеждами и страхами. Томас никогда не говорил с ней о той ночи. Она никогда не спрашивала, где покоится тот, другой.
Все в полиции удивлялись энергии, с которой Ауста взялась помогать им в расследовании. Оборотная сторона желания помочь – корысть, как Гвюдрун могла забыть об этом?
Есть ли связь сильнее и тягостнее той, которая связывает преступника и жертву? Разве что связь соучастников. Один пульс, одни глаза на двоих. Они подсвечены изнутри страхом, зашторены настороженностью. Вместо одной пуповины выросла незаметно другая, которая норовила обвиться вокруг шеи – как родная сестра похороненной в ночи удавки. «Мы вместе», - говорил её взгляд, возвращающий сочувствие с процентами. «Вы вместе, - говорило сердце, колотясь о тюрьму рёбер. – Вы теперь навсегда вместе. Навсегда. Навсегда». Лодка больше не тонула. Только превратилась в галеру.
Спустя полгода Томас расстался с Аустой, снялся с места, всё лето колесил по стране. А к моменту окончания университета уже был женат на другой.

Хлинур подумал, что пора бы лечь. Забрался в постель, побарахтался с боку на бок. Полежал с открытыми глазами. Включил свет.
Посещение центра его выбило из колеи.
Каждый раз, когда он не мог сдержаться, и его отношение к насильникам прорывалась наружу, Гвюдрун смотрела на него с недоверием. Подозревала в лицемерии, ханжестве или в детских травмах? А он просто не переносил насилия над чьей-то волей. Никакого. Свободолюбие входило в состав его крови. Он им дышал. В его лёгкие кровь поступала не только с кислородом, но и с этим дополнительным компонентом. Именно поэтому он частенько ссорился с Дагни, которая старалась упорядочить их обязанности по дому и позволяла себе излишне властные инициативы по проведению досуга. Собственно, он не имел ничего против того, чтобы пойти в гости к её друзьям или поехать на природу. Но когда Дагни ставила его в известность, что они идут в гости «в субботу в пять», Хлинур ощущал, как из комнаты стремительно выкачивают кислород.
Ему нравилась непредсказуемость и импульсивность, он привык иметь пространство для маневра. Когда он знал, что путь к отступлению открыт, и никто не спросит с него за дезертирство, он принимался за дело с утроенным усердием. Ему всего лишь требуется быть уверенным в том, что он действует по своей воле, а не под давлением чужого мнения. Он подозрительно относился ко всякой тени авторитетов. Ему нравились нестандартные решения. Именно поэтому он был на работе на хорошем счету: Хлинур умел видеть и мыслить нестандартно, менять подход. Необходимость что-то делать в конкретные сроки или по указанной схеме действовала на него как ядохимикат на нежное растение.
Завернувшись в одеяло, он добрёл до кухни, вскипятил себе чай.
Да, он знает, что Гвюдрун непонятна его реакция. Чересчур эмоциональная? Кажущаяся преувеличенной? А разве может она быть иной? Если крадут телевизор, бумажник, часы, можно смириться. Когда же отнимают часть тебя… Насилие не просто превращает тело в чужой инструмент или игрушку; оно становится колуном, расщепляющим человека надвое, разрубающим связь между волей и телом. Человек – конструктор сложный, душа и тело. Нельзя красть ни того, ни другого, нельзя разбирать на детальки, потому что иначе остаётся от него половинка - ни целое, ни убитое. Так и ходит потом такой полу-зомби.
Убийства Хлинур воспринимал спокойнее – душа сбегала, оставляя убийцу с носом. В этом было что-то от битвы: противостояние, в котором страдало только тело и даже побеждённый уходил героем. А вот когда он вглядывался в потухшие глаза жертв изнасилования, ему чудилось, что он соприкасается с чем-то жутким, мистическим. И дело было не в том, что жертва обречена остаток своих дней жить под гнётом знания: она не владелец своей судьбы, в любой момент кто-то снова может грубо встряхнуть её за плечи и сломать всё, что построено. Нет, много хуже: перед ним был результат метаморфозы. Казалось, даже краткий акт подчинения чужой воле трансформировал человека в иное существо. Инъекция насилия навсегда меняла его природу, убивая суть, данный ему Богом отличительный знак, - свободу, - и приравнивала к животному.
Страшнее всего, когда насилие сопрягается с тем, что именуется любовью, - высшим проявлением свободы. Того, кто больше не властен над своим телом, называют паралитиком. А как зовут тех, у кого оказалась обездвижена впрыснутым ядом душа?
Хлинур снова наполнил чашку. Ему казалось, что он продрог до костей.
А дальше вьётся цепочка… Зеркальный коридор, где подобное творит подобное. Ведь разве сам насильник не животное? Бессмысленный зверь. Насилие – отличительная черта любого животного. Ему неведомо понятие священности чужой свободы, так как сам её лишён, существуя под гнётом инстинктов. Оно не знает, что есть хорошо, а что есть плохо. Не случайно же по древнему закону, тот, кто пошёл на насилие, выпадает из мира живых. Он более не человек, а существо, подлежащее истреблению.
Босиком, кутаясь в одеяло, он побродил по квартире. Запрокинул голову, щурясь на лампочку. Отчего так холодно? …Если бы кто-нибудь когда-нибудь посягнул на его свободу – разве он не умер бы тотчас же, оставив после себя пустую оболочку?

Хлинур вернулся в постель, лёг.
Он помнил протоколы допросов Томаса. Тот был сдержан; больше всего его расстраивало, как случившееся скажется на Аусте. Кусал губы, время от времени встряхивал головой, словно не мог поверить в то, что и в самом деле сидит в полицейском управлении и рассказывает, где был в ночь исчезновения своего приятеля.
Хлинур прикрыл глаза, и перед ним стала разматываться кинолента, отснятая неизвестным режиссёром.
Томас обычно угадывал, если Аусту что-то беспокоило. Чувствовал шестым чувством. Но в тот вечер не было нужды прилагать старания к чтению тайных знаков. Её лицо было залито слезами, как оконное стекло – дождём. Она сидела, уткнувшись лицом в колени, а едва он вошёл – подняла голову: волосы растрепаны, лицо покраснело, будто она намеренно лишала себя кислорода. Он едва успел сомкнуть руки на её плечах, а она уже начала говорить. Она не отстранялась, не выскальзывала из объятий, но была собрана, будто не желая присаживаться в лодку, которая вот-вот отчалит, оставив её на берегу, - к чему этот комфорт на секунду? Окутана холодным плащом странника, который должен уйти в одиночество. Наполовину уже там, за порогом.
Он слушал её, не размыкая рук. Пусть изнутри кольцо его рук холодило отторжением. Он не выпустит её наружу. «Не смей даже думать. Почему ты сразу не сказала? Я убью его. Всё закончилось, всё хорошо».
Она выскользнула из дома. Томас растерян. Можно ли преклонить голову на мягкие обещания, сорвавшиеся с губ в приступе сострадания? Жалеть легко; трудно смотреть прежними глазами на украденную у тебя женщину. А ведь тот, другой, не знает. Зато какое удовольствие - бросить ему в лицо новость! Увидеть, как с этого лица соскользнёт беспечность. Появится ли на нём выражение раскаяния? Он, похоже, до сих пор не понял, о чём речь. Все знают, где будет Хейдар в этот вечер. Что ж, она успеет подъехать к концу сеанса.
Она бродила вокруг кинотеатра, как норна. Уверения Томаса прорастали в душе ветвистым деревом. Томас её не оставит. Её не сломать, она стойкая. А вот ей под силу уязвить обидчика, одной фразой сбить с ног. Теперь у неё на руках козырь для мести. Может ли женщина больнее ранить? Она знала: он хотел детей. При других обстоятельствах он был бы хорошим отцом. Так вот знай, что твоё дитя брошено в мусор. Маленький стерильный алюминиевый лоток, в который полетит продолжение твоей жизни; кровь и слизь, в которых потонет твоя победа. Женщине всегда под силу отсечь будущее мужчины.
Он был беспечен, когда она вышла из тени, и даже не сразу понял, о чём она толкует. Откуда у неё в глазах непонятный блеск? Ох, как загадочны могут быть женские глаза, как могут полыхать гневным торжеством! А когда понял, предложил сесть к ней в машину. Чего бояться мужчине перед лицом хрупкой женщины? А стоило бы…
Что ж, у неё есть, чем обороняться. Обсудить! Так ведь нечего обсуждать, это не просто решение, это приговор. Ауста сделала второй круг вокруг района, когда до него наконец дошло. Он развернулся к ней, один неосторожный взмах рукой… Она вскрикнула, с ненавистью замахнулась, ударила по тормозам. Машина завизжала, вросла в землю. Пассажир, который и не думал о ремне безопасности, ударился головой о лобовое стекло. И враз превратился в ненужный груз. Две навязанные ей ноши она нести не будет.
Она проехала ещё немного, пока не увидела удобный спуск к воде. Остановилась. Вытащила тело из машины. Господи, до чего же неподъёмное! Она до конца своих дней будет помнить тяжесть его тела на себе. Подтащила к краю. Взмокла, пока трудилась. Ненароком коснулась шеи. Пульс под тёплой кожей. Подтолкнула ногой. Когда вода разомкнулась, ход её мыслей изменился. Нет, не будет платить сын за грехи отца, каждый расплачивается за себя. Он будет называть отцом Томаса, а род того, другого не продолжится. Вот так: взамен отобранной воли – отнятое будущее. Воды сомкнулись. Зашнуровали прошлое. Застегнули тёмную гладь, как мешок для покойника. Плеск сходящихся друг с другом волн успокаивающе бормочет: «Ты права». Она вытерла вспотевшие руки о джинсы и пошла к машине.
Томас не спросил у неё ничего, не сказал ни слова, когда она появилась на пороге, взмокшая, падающая с ног от усталости. Помог ей снять куртку, отнёс в ванну. Гладил по волосам, пока она, клевавшая носом, вяло ела заботливо разогретый им ужин. Уложил спать. Ночью в постели стало вдруг сыро. Он включил свет. Алое пятно расползалось по простыням от эпицентра - Аусты, спящей, сжавшейся в тревожный сгусток. Когда она проснулась от испуганного зова Томаса, ей почудилось, будто вся кровь, что осталась в Хейдаре, вышла через неё. Непосильная тяжесть тела, которое она выволакивала из машины, не прошла-таки даром. Часть последовала за целым.
В университете Томас понял всё сразу же, едва увидел полицию. «Да, мы провели весь вечер вместе», - сказал он, честно глядя в глаза детективу. Он ни капли не солгал. Он был целиком и полностью с Аустой - во всём, что она делала.


- Ты любишь меня? – спросила она, обвивая его змеёй.
- Больше всего на свете.
- Докажи это.
- Я могу хоть сейчас отрубить себе руку или ногу, чтобы доказать. Мне легче расстаться с частями своего тела, чем с тобой.
- Что я буду делать с тобой одноруким? – засмеялась она.
- Бери, что хочешь.
- А ты не пойдешь на попятный? – она отстранилась. Села на кровати в позе лотоса. Спина прямая. У нее в прищуренных глазах затлел какой-то новый огонек. – Выполнишь?
- Без колебаний.
- Поехали со мной. Сейчас же. И никогда больше никому из них не звони. Я хочу, чтобы ты был только моим.
- Что ты имеешь в виду?
Она щурилась и холодный огонь лился из её глаз: - Если ты в самом деле так меня любишь, то тебе хватит одной меня. Брось их всех - друзей, родных, коллег. Давай уедем. Я хочу, чтобы ты был только мой.
Трёстур хотел возразить, что она сошла с ума, но шутливые слова, в которых отступление мешалось с растерянностью перед чудовищным требованием, застряли у него поперёк глотки, как неловко проглоченный леденец, потому что он внезапно понял: он сказал правду. Если она исчезнет из его жизни, то ему и в самом деле не будет дела до всего остального мира. Он утонет во мраке. Откажется общаться с приятелями, куда-то выходить, даже родительские увещевания не будут пробиваться через толстое одеяло бескрайней пуленепробиваемой тоски, которая каждый день будет отдирать зубами у него по лоскуту души. Он и так бросит всех.
Она один раз уже уходила. Пожала плечами, собрала волосы в хвост, соскочила с кровати, на которой сидела, пролистывая журнал, и вышла. Он слышал стук каблуков по лестнице и потом под окном, но не мог сдвинуться с места. Летнее тепло шевелило лениво щупальцами под потолком его комнаты, занавеска воспаряла вслед за облаками, застыв в бесполезном порыве. Где-то ниже по улице плавал едва слышный джаз. Он знал, что она уходит, но не мог сказать ни слова, не мог наступить себе на горло. Правильно, так будет правильно, хоть и больно, сказал он себе, баюкая у груди новорожденную гордость – недоношенную, слабенькую, долго не подававшую признаков жизни. Ему нравилось качать её на руках. Всё-таки у него есть своя жизнь, которую не сломаешь.
А ночью он проснулся, оттого что нечто душило его, а может, оттого что лишился умения дышать. Ему не хватало воздуха. Как-то сразу везде – в груди, в комнате. Тот объём, который должен был заполнять кислород, заняла боль. Она вытесняла остатки воздуха из его крови, из ноздреватой ткани лёгких, а потом слепо рвалась наружу, тупо игнорируя уже протоптанные пути для изведения из организма отжитого. Он кричал в подушку, потому что боль ломала ему изнутри кости. Она не собиралась никуда уходить. Она не собиралась утихать. Освоившись в его теле, она, напротив, громила в нем всё – с каждым часом наглее и бесцеремоннее.
Его не избавил день. Посреди улицы наступало солнечное затмение. Он мог остановиться посреди тротуара, оглушённый болью. Это был приступ, во время которого он терял не сознание, а само присутствие мира в его сознании.
Его хватило на трое суток. Потом гордость изломанным гуттаперчевым пупсом со свёрнутой шеей полетела в мусорный бак. Он позволил надеть на себя ошейник, потому что выучил урок: ему не вынести нового расставания.
С тех пор он привык ощущать её как продолжение себя, а может, себя, как придаток к её телу, её существованию. Если она исчезнет, то он останется корчащимся отсечённым щупальцем на обочине дороге, частью целого, отданной на съедение некрозу.
Исчезнуть, будто его и не было. Разве он уже не сделал этого? Он исчез задолго до того, как она огласила с торжеством придуманное ею только что испытание. Сделай для меня это, герой, и я буду твоей. Его уже стерли из этого мира. Он стал частью её. Перепрыгнул на её тропинку.
Друзья знали, что у него кто-то есть. А он скрывал её ото всех, не потому что боялся, а потому что когда она была рядом, ему не нужен был кто-то ещё, да потому, что он стеснялся своего счастья, как стеснялся бы заниматься любовью посреди людной улицы или раздеваться в витрине магазина. Разрываться от счастья рядом с ней – это было слишком интимным актом, который он целомудренно прятал от глаз посторонних.
Он не попрощался с детьми, не предупредил друзей. Потому что тогда они стали бы его отговаривать. И если бы они его отговорили, он бы остался – и тогда бы точно исчез.


Комья земли падают в могилу. Одежда хлопает на ветру. Церковь с чисто вымытыми полами сейчас пуста.
Скрип оконной рамы.
Я расскажу тебе о том, кто лёг в могилу. Запиши верно. Жил на юге человек. Был он доброго нрава. Не слишком высок, не слишком силён, да хорош собой. Случилось ему крепко сдружиться со старшим сыном своего соседа. Тот ценил его, как никого из прочих своих товарищей, и слушал во всём. Человек этот не сидел без дела, всегда вставал рано и обходил свои стада. Осенью ушёл он собирать по горам овец, и там взяла его смерть.
Прикроем двери.
Церковь стоит на вершине горы. Когда на берег наползает туман, то её не видать снизу, парит она в небесах. Из её окон видны чёрные скалы, окружена она венцом зелёных трав. На аналое лежит Библия. Буквицы заставят плакать самое чёрствое сердце, такова их красота. Тяжёлые листы – прежде чем перевернуть страницу, задайся вопросом: а не забыл ли ты чего на ней? Старинный шрифт для повести о делах минувших. Перескажем ли историю о жаркой Палестине в холодном краю? Привкус солёной воды, привкус тмина и картофеля в каждой строчке. Буквы теснятся друг ко другу, чтоб не сдуло их ветрами.
В ночь придут сюда те, кто хочет вновь посетить службу. Дружным сонмом войдут в канун нового года под церковные своды, и никто более не примкнёт к этому богослужению. Пальцы плохо гнутся, медленно листают знакомый песенник. Так же тихо вернутся в ждущие их на погосте прибежища. За ними войдут в церковь те, кому некуда пока что возвращаться – и только самый отважный решится взглянуть им в лицо, опасаясь увидеть себя. Не надо, смельчак, эта тайна не для тебя.
Низко субботнее солнце.
Заструилась земля. Встал мертвец из могилы. Пригубил только кровь – и сила в нём возросла.
Поднимем чаши за тех, кто не с нами. Пролейте водку на могилы, где лежат те, кто был вам товарищами. Разделите с ними тост. Да только у мёртвых нет друзей. Здравствуй, милый мой друг. Отчего ты молчишь, отчего ты отводишь глаза? Твои щёки бледны, и дрожат, как листва, - твои руки. Страх ли вижу я? Ты же близким мне был, отчего же теперь лишь одною заботой томим? Отступаешь назад. Верно, стал я другим. Разговор наш, не задался. Ты решаешь вопрос, как узнать про добро, и надежно меня запереть в отведённый мне дом, в эту тесную клеть? Знаю я твой ответ, мой враг.
Прогибается оконное стекло. Шторм ли с моря?
Разве мы не выручали друг друга в былые времена, разве не ссужали друг другу денег или не праздновали вместе? Нам больше не по пути, потому что я уже никуда не иду. Жалеешь ли, что не обул меня острой сталью? Мы с тобой по разные стороны; ты ищешь, как получить от меня знания или серебро, а потом стребовать слово лежать смирно под могильным камнем. Я не дам тебе такого обещания. Ты не прольёшь по мне слёз, потому я пролью твою кровь.
Иисус, исцеляющий больных, светловолос и строен. Черты лица его тонки. Он красив, как женщина, и сдержан, как мужчина. У Него губы девушки и стать рыболова. Он прошёл через смерть, так что знает, каково там, – и бледен, как и мы. Он на нашей стороне.
Только мы не можем выговорить Его имени.


Ауста не обрадовалась, увидев их на пороге. Сцепила руки за спиной.
На каждый вопрос – болезненно морщилась, извивалась на стуле, голос испуганный. Нет, они не ссорились. Нет, не было никакой сцены. Что ещё?
- Да нет же! Мы разговаривали о совершенно нейтральных вещах. Не намеренно. Мы не избегали разговоров о нас, просто к тому моменту эта тема уже изжила себя, каждый пошёл своей дорогой.
- И вы не ревновали его к девушкам, с которыми он спал?
- Я?! Зачем?! Я же говорила! Мы отпустили друг друга на свободу. Я очень радовалась, когда у него кто-то появлялся. Мне хотелось для него самой лучшей девушки.
- Хорошо, о каких таких нейтральных вещах вы говорили по дороге?
- Господи, да я совершенно не помню! Вы хоть сами-то представляете, о чём просите? Вы в состоянии вспомнить самый рядовой трёп ни о чем, особвенно если дело происходило шесть лет назад? Хоть одну такую беседу с вашей подругой или коллегами вы помните? Это потому и называется пустяками, что после болтовни о них в голове остаётся пусто, ничего в памяти не застревает! Наверное, о наших общих знакомых, о планах на праздники, о конкурсе проектов или о моих делах на работе, кто знает.
- А что в то время у вас происходило на работе? И что за конкурс?
- К тому моменту, как Хейдар пропал, я уже ушла с этого места. Работала в одном магазинчике. Его хозяйка была сущей стервой, причём меня всего на пару лет старше. Бывают такие неприятные девицы: совершенно не умеют видеть в других личность! Я там всего месяц проработала. В конце концов меня достало её отношение и я решила: с меня довольно! Примерно в начале октября я уволилась, сказала этой надменной особе, что с её стороны жутко непрофессионально так относится к своим работникам, и быстро нашла другое место. Ну а Хейдар принимал участие в конкурсе на стажировку в американской компании, забыла какой. Я не знаю подробностей - он подал заявку уже после того, как мы расстались. В общем, мы не обсуждали ничего важного.
- Он не рассказывал вам о деталях конкурса?
- Нет. Хейдар мог болтать часами, не касаясь серьёзных тем. Конечно, я знала, как у него дела, а он интересовался, как дела у меня. Больше я ничего про эту затею от него не слышала, так что, видимо, ничего интересного. Ах да: ещё он рассказывал, как нечаянно рассекретил своего папу. Обнаружил, что тот тайком бегал к врачу. То ли сердце у него шалило, то ли печень, я не помню… Он не хотел Оливию и Хейдара пугать, вот и шифровался. Сами видите, просто болтовня!
Ауста постаралась как можно беззаботнее взмахнуть рукой.
- Вы сказали, что поддерживаете связь с Томасом. Что вы с ним дружите.
- Что в этом такого? – нервно поёжилась Ауста.
- У него сложилось другое впечатление. Он сказал, что уже несколько лет не разговаривал с вами.
- Это не значит, что мы перестали быть друзьями. Люди могут не видеться друг с другом многие годы и при этом оставаться самыми близкими людьми, - принялась уязвлено защищаться Ауста, превратившись в прежнюю самолюбивую всезнающую девочку с дредами, отводящую глаза. - Мы с Томасом… Я сейчас всё объясню!
Лицо стало некрасивым и бледным.
Гвюдрун прервала поток оправданий:
- А ещё вы говорили, что это ваша первая беременность.
Ауста кивнула.
- …И солгали. У вас случился выкидыш, несколько лет назад. Когда вы учились в университете.
- Вы не имеете права! У вас нет права такое говорить и… и… - она задохнулась от возмущения, заметалась, взмахивая беспорядочно руками, но Гвюдрун поняла: Ауста вовсе не уверена, что они действительно не имеют права. Она приучилась к тому, что они пытают её вопросами, только вот вторжение в область интимного на сей раз перехлестнуло все известные ей границы.
- Чей это был ребёнок?
- Это… Господи, да нет же! это случилось много позже! Вы не поверите, но…
- Ауста… То, что произошло в ту ночь, было добровольным?
Она удивленно взметнула брови.
- Не представляю, о чём вы.

Она сама не поняла, как это произошло. Его губы имели вкус мороженого, которое они ели год назад, по очереди откусывая от рожка. Обычное мороженое, купленное в магазинчике на углу Лангахлид и Скафтахлид. Они выбросили липкую обёртку на автобусной остановке несколькими сотнями метрами выше. Каждый раз, когда она проходила или проезжала мимо той остановки, ей казалось, что стоит заглянуть в урну – и она обнаружит там этот скомканный шар из фольги.
Она была рада, что они не зажгли свет, потому что тогда иллюзия развеялась бы быстрее.
Это неуловимое и не укладывающееся в слова ощущение занимало её едва ли не больше, чем то, что происходило между их телами. В голове не умещалось. Не понять было сердцем. Такой знакомый. И одновременно с этим узнаванием – непостижимый факт: то, что столько времени было правильным, радостным, законным, вдруг превратилось в преступление. Казалось, её руки никогда не переставали скользить по этим предплечьям. Будто бы и не было перерыва, разве что здесь, в этой квартире, откуда она быстро съехала в их совместное жилище, они всего-то несколько раз и занимались любовью. Кончики пальцев помнили эту кожу, а щеки - скользящие, то гладящие шёлком, то покалывающие, касания прядей его волос. В её ушах стоял его смех, довольный, приглушённый, смешанный с ласковыми или подначивающими словечками. Ей не нужен был свет, чтобы знать: вот здесь, под её рукой – переплетение цветных узоров, вот чуть дальше родинка. «Что мы делаем?» - мелькало в голове, но этот панический вопрос тотчас же вытеснялся другим, налетавшим на скорости кавалериста: «Но почему мы не имеем на это права?» Она проваливалась в ловушку между ними, и ловила себя на другой ужасной мысли: её заводила эта двойственность. Делала внутренности чувствительнее оголённых проводов, всплески удовольствия - острее ножа, резонировала в каждом нерве. Она никогда не изменяла. Стоит всплыть в сознании этому слову – хотелось возражать: какая ещё измена?! А потом она спохватывалась, что каждым миллиметром тела пытается впитать и сохранить ощущение от соприкосновения с его кожей, будто подсознательно отдаёт себе отчёт: ощущение это украдённое. Вся – сплошная фотографическая пластина, запечатлевающая на себе малейшую деталь. Всё равно что смотреть в калейдоскоп: тряхнёшь раз – видишь один узор, другой – что-то из разноцветной мозаики выпадает и картинка уже другая. Стоит лишь выкинуть из памяти несколько месяцев, и всё становится правильней некуда.
Как получилось, что они поцеловались в машине? Оба метили в щеку, быстрый дружеский поцелуй на прощание, после легкомысленного: «Ну пока», но получилось – в уголок рта. Другие, чем у Томаса, губы. Родные.
Они целовались, пока поднимались на крыльцо, или нет? Почему они зажгли свет на кухне? Наверное, всё-таки нет, наверное, она пыталась остановиться, стряхнуть с себя наваждение. Тогда почему он шёл за ней, почему она позволяла ему идти за собой, почему они оба ничего не говорили, будто прекрасно понимали, в чём тут дело? Он остался стоять на границе светлой кухни и тёмной прихожей, привалившись плечом к косяку. Она сама, выходя, прижала его к стене, решительно, напористо, а в самодовольной улыбке, проскользнувшей по его губам, не было и намёка на удивление или сопротивление. Смешок, когда она поймала запястья вскинутых над головой в полушутливой капитуляции рук. Они не останавливались больше, и их путь до кровати был непрестанным движением, один чуть впереди другого, один ведущий, другой ведомый, но эти роли менялись за какой-нибудь десяток секунд несколько раз. Вместо отдельных шагов - один общий шаг. Долгий-долгий, длинный-длинный путь в десять метров. Ей казалось, что между их телами нет ни единого зазора - а потом она бедром соприкасалась с его бедром, едва задевала плечом его плечо, и понимала, что просто пространство между ними из расстояния превратилось в нечто общее, объединяющее. По его лицу прошёлся полосой свет от фар проехавшей по улице машины – мгновенно, косой полосой. Белые ресницы – ещё белей от этой вспышки. За окном шелестела листва. О чём-то по-своему шептала.
Воздушно-лёгкие пряди снова щекотали по грудям, отчего соски превращались в наконечники стрел. Она автоматически сцепляла руки в замок на его пояснице, будто была нужда притягивать его к себе ещё сильнее или удерживать. Зачем, если он и так её, всегда будет её?.. Стук её сердца, биение предательской мысли, вторжение его тела сошлись в сыгранное трио. Удары в унисон.
Когда звук отъезжающей машины затих, в её комнате было по-прежнему темно, а она всё ещё чувствовала себя там, в прошлом, которому было десять минут от роду.

Гвюдрун подождала, когда Ауста перестала плакать.
- Он ушёл вечером?
- Часа через полтора.
- Заехал за вами утром?
- Нет. Я сама добралась.
- Когда вы увиделись в следующий раз?
- Сутки спустя. В университете. Он стоял у входа с друзьями. Мы поздоровались, я поболтала с кем-то из нашей… его компании, буквально минуту. И всё, мы разошлись. После занятий я поехала к Томасу. Мы с Хейдаром никогда не обсуждали случившееся. Он даже взглядом не дал понять, будто нечто подобное вообще было.
- Ауста, сроки не сходятся. Вы же сообщили Гудни, что забеременели, когда учились в университете, - и дали понять, что не от Томаса. С Даниэлем вы познакомились, как сами сказали, уже позже, через коллег.
- Ох! Да я же специально ей соврала, что это было ещё в университете, - на случай, если она проболтается. Как чувствовала… Я сейчас всё объясню! Даниэль понятия не имеет о том, что… Я тогда испугалась и не стала ему сообщать… У нас как раз в то время немножечко не заладилось. Как бы я его огорошила такой новостью? А если бы он вообразил, что я сделала аборт? Ну а спустя какое-то время уже было поздно признаваться… И сейчас – ведь как я сейчас ему сообщу, как вы думаете? – жалобно воззвала к ним Ауста, переводя взгляд с одного на другого. - Но мой врач может подтвердить! Вы сможете проверить!
- Не сомневайтесь. А кто-нибудь мог знать о той… о том эпизоде с Хейдаром? Например, Томас?
- Нет. Мне самой вскоре стало казаться, что мне это только приснилось. Хейдар… он умел делать вещи очень естественными.
Гвюдрун порылась в сумке, валявшейся у её ног, и вытащила упаковку бумажных платков. Потёки на лице Аусты её выбивали из колеи.
- И Томас не догадывался?
- Разумеется, нет.
- Почему вы не рассказали нам об этом раньше, Ауста?
- А как вы думаете? Это было задолго до… Мы продолжали встречаться с Томасом. Я знаю про тайну следствия и про конфиденциальность, но не требовать же от всех ваших сотрудников гарантий, что никто нечаянно не проговориться? Я же говорю: это случилось только один раз, не повлияло на наши с Тоти отношения… А кроме того…
Она запнулась, а потом добавила: - Хорошо, что я всё-таки смогла кому-то рассказать.
И она вдруг снова заплакала.


Барабанная глухость шагов под защитой высоких гор.
Он не искал забавы, она сама его нашла. На поле появился путник. Решил срезать путь от отеля, - что он там делал? подрабатывал, заходил посудачить со знакомыми? - до своей фермы. Отчего бы и не пройтись погожим тёплым вечером?
За беспечным фермером расходились по зелёной травы волны. Увидев за спиной у себя незнакомца, путник вскинул руку в знак приветствия. Сощурился, чтоб признать в нежданном провожатом соседа. Не признал, но сохранил улыбку. С ней же повернулся и пошёл дальше.
Старая игра. Он радуется, потому что знает, как надо отвечать на её предложение. Да и разве можно противиться? След в след. Дистанция стремительно сокращается. Чем меньше расстояние между ними, тем сильнее напрягается спина идущего впереди. Синие провалы гор уже не кажутся фермеру родными. В них клубится враждебность. Да и неба слишком много. Оно прихлопывает сверху тяжёлой чашей. Куда не глянь – везде оно. Нехорошо сползает с неба густое варево облаков, перетекает на поля, бросив своё законное место. Путник воровато оборачивается; ему стыдно за своё беспокойство, которому он не находит рациональных причин. Что ж, его ждёт неожиданность: следующий за ним без труда преодолевает непростой пусть по кочкам и через густую траву, тогда как он сам уже не так резво переставляет ноги в высоких резиновых сапогах.
Фермер замирает. Удивление борется с оптимизмом. Облегчённо вздыхает, подыскав объяснение, но найденный ответ явно ошибочен, его легко подвергнуть сомнению, так что прояснившееся было лицо вновь темнеет. А затем на нём и вовсе проступает страх. Отворачивается и прибавляет ходу, сгорбившись. Так сутулятся только тогда, когда ждут подвоха.
Теперь они следуют параллельным курсом.
Пойдём, я провожу тебя до вершин.
Путник припускает со всех ног. Размахивает руками, ковыляя в тяжелых сапогах. Быстрее. Ещё быстрее. Забирает вбок в надежде выиграть ещё одну межу между собой и нежданным спутником. Как не прибавляй шагу, а не оторваться. Догнать его – пустяк, и это неинтересно.
Прямая замыкается в кольцо. Знакомое вдруг становится незнакомым.
Сбившийся с пути заходит на новый круг. Встряхивает головой. Силиться преодолеть наваждение. Привязанный невидимой нитью, забирает влево, но ноги сами ведут вправо. Вот и ты больше никуда не продвигаешься, только гуляешь по кругу. Снова тот же камень. Снова та же ветка. Новая и новая попытка. Подкосившиеся ноги.
Он постоял над ним в призрачном свете. Слушал раздражавший и подманивающий звук - ровное дыхание спящего. Наклонился низко. Поймал губами вырывающуюся из них струйку тепла. Каждый раз его заново зачаровывало и пугало тепло, которое происходило от многосложного движения, горячо бурлящего под тонким кожным покровом, этой завесой, стыдливо прикрывавшей безостановочную работу многочисленных органов. Такую же боязнь и уважение он испытывал к земле – к бурлению гейзеров, таящихся в недрах, прежде чем дать о себе знать, к жару, жившему под поверхностью земли. Пульсация и теплота были чужды его собственному телу, так что он приходил в священный трепет, когда ловил их ртом, ощущал так близко от себя разнобой токов и биений. Они безмерно пугали, были враждебны, но и манящи. Они свидетельствовало о чём-то важном. Оттого ему так нравилось накрывать их тела своим телом, ощущать загадочную вибрацию и позволять ей перетекать в себя. Эта всегда безуспешная, но увлекательная попытка разгадать, в чём же секрет, не приедалась. Если бы трепет продлился чуть дольше, возможно…
Если уснувший не окоченеет вконец к утру, то, поднявшись, будет верить в сморивший его недобрый сон. Один из тех, что застаёт в пургу в снежном убежище, когда холод утягивает в опасную дрёму.


Хлинур смотрел в окно на стаю гусей, вразвалку переходивших дорогу.
- Насколько серьёзным для него был конкурс? Он возлагал на него какие-либо надежды? Говорил о том, что стремится победить?
- Хейдар? Нет, он был не из тех, кто сутками переписывает диплом или не вылезает из библиотеки, лишь бы обскакать товарищей. Ему нравилось заниматься тем, что ему нравилось, а не соревноваться с другими.
- Но как он среагировал на то, что в итоге именно ему досталось первое место? Говорил ли о своём решении насчёт стажировки?
- Никак. Он ведь об этом не знал. О том, что его признали победителем, стало известно только перед каникулами, двадцать четвёртого ноября. А он пропал раньше.
Гуси на полпути изменили своё решение и стали чистить хвосты.
- А остальные участники? Они знали?
- Нет. Результаты объявили ближе к концу ноября. Мы заранее получали от компании запрос на каждого из студентов, но эта информация была только у администрации.
- А сами участники могли получить доступ к этой информации? Разве они не получали уведомление о результатах напрямую?
- Нет, я же вам говорю. Вначале руководство компании обратилось к нам, а уже после нашего ответа связывались с кандидатом.
- И никто из администрации или преподавателей не мог между делом намекнуть счастливчику о том, какая ему привалила удача? Ну, не знаю… потрепать по плечу и поздравить с победой…
Его собеседник, кажется, обиделся. – Я же вам только что сказал!
- Почему об этом не стало известно полиции? Почему вы нас не известили?!
- Наверное, не придали значения… Это ведь учебные дела, не криминальные. А объявлять другим… Казалось кощунственным, я полагаю, вспоминать о победе, которые так и не стала победой.
- Вы сказали: «студентах». Их была целая группа?
- Нет. Вакансия стажёра была только одна. Но так получилось, что следующий в списке кандидатов был тоже наш. За ними шли двое ребят из Университета Рейкьявика. Когда Хейдар… хм… сошёл с дистанции, мы сразу же уведомили их руководство и нам пришёл запрос на следующего кандидата. Того, кто шёл за ним.


Трёстур стоял с чемоданом на автобусной станции и щурился на белое небо, как узник, только что выпущенный из тюрьмы – из подземелья, где десятилетиями не видел света. Казалось странным стоять здесь, на том же самом перекрёстке, на котором он часто бывал в жизни, что была «до».
Их – жизни - действительно было две.
Она была еще более яростной и прекрасной, словно задалась целью отплатить ему за его самопожертвование, словно и в самом деле оценила. Они ходили в магазин – расхристанный супермаркет, до боли похожий на тот, что на родном, с детства знакомом перекрёстке, даже китайская лавка рядом, - держась за руки, как дети. Она кормила его с ложки. Расчёсывала ему волосы, шептала что-то бессмысленное. Ей удалось заслонить собой весь горизонт, так что он и не вспоминал о том, что осталось там, за спиной. Они привыкли жить как супруги, хотя официально не оформляли своих отношений и даже не задумывались над этим; формальности в их случае были столь же дикими, как показалось бы диким требование бить в тамтамы, призывая дождь. Он устроился на самую простую работу, она продолжала заниматься своим делом, у них в квартире появилось несколько ваз, ковёр, у него появился новый гардероб и новые «свои вещи», мало напоминавшие те, которые остались в прошлой жизни. Всё было очень размеренно, фундаментально, плотно насыщенно той же страстью.
Трудно поверить, но он сдержал своё обещание. Он и помыслить не мог нарушить его. Это было бы кощунством в святилище, святотатством невежественного дикаря перед шеренгой грозных идолов. Всё в жизни имеет свою цену, и он заплатил её. Об отсечённой конечности не плачут. Разве он не получил во много раз больше? Его покладистость, покладистость ласкового домашнего бычка, сочеталась с её темпераментом предводителя как нельзя лучше. Он никогда не оспаривал её решений, а она никогда не нарушала своего слова и не позволяла себе мелочного тиранства, свойственного многим женщинам, искушаемых мягкостью своих мужчин. Их роли были распределены понимающим режиссёром-судьбой, каждый сознавал: эти роли назначены им в идеальном соответствии с их амплуа и глупо перечить высшему промыслу. Гармония, столь вожделенная для многих, была выдана им без всяких с их стороны к тому усилий, как бонус. Все детали сошлись, словно пазлы.
Он заметил перемены не сразу. Она приносила изысканное вино и дорогой сыр. Покупала коньяк. Жаловалась на то, что у неё болит голова, поэтому он доставал ей из холодильника пиво. Он не считал, что у неё проблемы с алкоголем, ни секунды. Их и не было. Только после случившегося он заглянул в шкафчики на их кухне, в чулан, на балкон – и обомлел, поражённый неожиданным открытием. Он и не подозревал, что в их доме так много пустых бутылок. Всё это время прелюдия к будущей драме разворачивалась у него перед глазами, а он не придал значения признакам, которые были так очевидны, что их трудно было увидеть, как и всё, что происходит на расстоянии сантиметра от нашего носа.
Потом, после звонка, он бродил по их квартире, брал в руки стакан, из которого она пила, выбрасывал упаковки, и задавался вопросом, как это могло произойти. В её поведении ничто не менялось. Она никогда не разражалась неуместным смехом, не падала, не несла чушь. Блестящая, остроумная, режущая язвительностью, как самурайским мечом, она всегда стояла твёрдо на ногах, была свежа и прекрасна каждое утро, поднималась ещё до того, как прозвонит будильник, не опаздывала ни на минуту. Когда ему сообщили, что она найдена мёртвой в гостинице, там, куда поехала в командировку, он не поверил. Она не могла умереть, захлебнувшись во сне собственной рвотой. Это было – о бомжах, об опустившихся вонючих стариках, сквернословящих надтреснутыми голосами, не о ней. Врач долго и монотонно объяснял ему, что состояние её организма свидетельствует со всей очевидностью: проблемы были уже давно. Разве он не видел? Нет, хотелось сказать ему. Он никогда не видел её печени, он всегда видел только её глаза. Кто заглядывает любимым в печень? Она только бывала иногда ещё блистательнее в своих метких искрометных суждениях, ещё неистовее в любви, ещё безрассуднее, чем обычно. Он пил редко, каждый раз даже после ничтожной дозы алкоголя страдал от низкого давления и разбитости, так что его наивность в вопросе того, что есть много, а что мало, была чудовищна. Она же полностью владела собой, разве не так? Он стоял и слушал, не понимая, как могут печень или почки быть хуже, чем прекрасное молодое лицо.
Поправляя расставленные по комнате вазы, он задавался вопросом, как же так получилось, что она обошла его. Ведь это он боялся, что уйдёт туда, где нет ничего, а она останется. Он со всех ног бежал от такого финала, а оказался перед той же самой дверью. Неужели параллельные дорожки шли по кругу, как на стадионе? Или это его выбросило назад на его орбиту, а она как раз оказалась там, где остановок не существует?
Повинуясь внезапному порыву, он сделал то, что видел в каком-то фильме о крушении. Остановил стрелки часов.
Вокруг кружилась карусель: стена, другая стена, дверь, окно, стена, дверь, диван, подоконник. Царапина на стене, блик на стекле, потёртость на ковре, пыль на картинной раме, покачивается верхушка дерева за окном. Шаг, ещё один. И так далее. Вдох. Следующий. Повторить. Взлёт. Посадка. Километр за километром. Поворот за поворотом. Карусель теперь вертится вокруг перекрёстка, как вокруг своей оси, – а как иначе? С него не сойти, потому что иначе рухнет мир, который вращается вокруг стоящего на перехлёсте двух улиц человека. Направо или налево? Назад или вперёд? Подайте кто-нибудь компас! Эльфы танцуют на обочинах, дождь тактично идёт рядом - провожатый, приноравливающийся к его шагам по обе стороны. Струи дождя справа и слева, добрые спутники, понимающие без слов, отрезают от шума, превращают улицу в разлинованную тетрадь, по страницам которой он путешествует – от одной полосы к другой. Он заперт в клетку из прутьев дождя.
Переливы радуги за барной стойкой. Голоса играют на мелофоне бокалов. Северное сияние потягивается под потолком. Воздушный змей зависает между предназначенным и тем, о чём мечталось. Несчастье вставляет в уши человека беруши, чтобы он мог прислушаться к песне прощания, которая звучит внутри него. Это вальс, который танцуют в одиночку. Вот знакомый дом, вот знакомый столб, вот знакомая жизнь. На пластинке новый поворот.
Он ожидал, что умрёт, но нет, он продолжал жить, и впервые шёл по канату без страховки. Более того: он был уверен, что не спрыгнет и не сорвётся. Просто всегда будет тихо.


Хлинур не стал ждать момента, когда встретиться с Гвюдрун лично. Он набрал её номер сразу же, как только вышел из главного корпуса.
- Асгейр Тор только что подтвердил, что Хейдар подавал заявку на участие в конкурсе. Но не это самое интересное. Он сделал это! Победитель получал место стажёра в крупной компьютерной компании в США. Они как раз начинали какой-то проект, связанный с Исландией… Оплата перелёта, жильё, неплохая зарплата.
- Вот как! Неплохая перспектива, да.
Судя по тому, как глухо звучал голос Гвюдрун, она что-то жевала.
- Ты обедаешь?
Звук, с которым обычно спешно глотают пищу. Раздражённое: «Угу».
- Ты ещё не знаешь самого интересного!
- И?
- Ему в затылок дышал Рагнар Ауртнарссон!
- Гмм… имя знакомое.
- Он учился вместе с Хейдаром. Только что не рядом с ним сидел. И по результатам он шёл вторым!
- …а значит, автоматом занял его место? Но как быть с показаниями Гуннара?
- Мы в это всё равно не верили.
- Ерунда! Притянуто за уши! Ради трёх месяцев в Штатах никто не убивает.
Хлинур отмахнулся от телефона – так, будто бы Гвюдрун могла видеть его жест: - Ты не понимаешь? У нас появляется первый внятный мотив. И подозреваемый! Не убивают при условии, что потом не светит высокооплачиваемая работа за границей. Это же общемировая практика – ты эксплуатируешь какое-то время низкооплачиваемого стажёра, а заодно лепишь из него идеального работника для себя.
- Всё равно, это не Нобелевская премия. Норвегия регулярно проводит…
Хлинур почувствовал, что вот-вот не на шутку разобидится.
- Я знаю, что тебе хочется поиграть в воскресение, устроить красивую сцену, в которой ты приводишь блудного сына к порогу квартиры Оливии, все рыдают друг у друга на груди, а над твоей головой медленно разгорается нимб. Но пора бы признать: парень мёртв.

- Не понимаю, как они могли об этом умолчать! Весь университет знал, что мы коллекционируем даже крупицы информации о Хейдаре, но никто не удосужился поднять трубку и позвонить. Как?!
- Мы опрашивали преподавателей. С деканом и с ректором беседовали всего по разу, - уныло сказала Гвюдрун.
- Видите ли им показалось кощунственным… Боже мой…
Молчание.
- Ты знаешь, что дальше история развивалась ещё интереснее? – спросил Хлинур, ёрзающий на переднем сидении. - Рагнар был как раз полной противоположностью твоему герою. Парень, который всегда чем-то грузится. Всегда погружён в какие-то думы. Одиночка. Да ещё какой одиночка! Вечно одно и то же выражение лица – крайняя серьёзность. Стрелочки на брюках. Белые рубашки. Никаких тебе вечеринок. Никаких интрижек. Учёба и книжки. Книжки и учёба. Сутками мог не вылезать из букинистического магазина.
Он помахал раздобытой у декана фотографией. Невысокий, темноволосый, плотное телосложение, очки в толстой оправе. Если бы улыбнулся, можно было бы назвать симпатичным, а так – ощущение, будто чем-то недоволен.
- Так он в итоге отправился на стажировку?
- Мы направили запрос в фирму. В университете об этом никому неизвестно. Знаешь, почему? Вот оно, самое интересное! Рагнар трижды терял работу за тот год. Не увольнялся, а вылетал – с треском. Я позвонил одному из его бывших работодателей, тот его помнит хорошо. Говорит, ни с того ни с сего парень стал работать из рук вон плохо. он Стал невнимателен, нелюбезен с клиентами или забывал сделать половину из положенного. Его ценили, так что какое-то время закрывали на это глаза. Трудно сказать, с чем это было связано. Он не перекати-поле и не разгильдяй. Выдающиеся способности. Никаких нареканий у преподавателей. Да что там - лучший студент! Прилежный, серьёзный, эдакий старомодный вундеркинд. А потом что-то вдруг с ним случилось.
Рагнар бросил университет. После рождественских каникул взял академический отпуск, а потом и вовсе бросил. Ездил ли он на стажировку, выяснить не удалось. Подождём ответа на запрос. За два месяца парня как подменили. И эти два месяца приходятся как раз на ту осень, когда исчез Хейдар. Ты ещё против того, чтоб с ним повидаться?


Оулавюр выходит на улицу. Час ночи, накрапывает мелкий дождик. Остальные возятся с барабанной установкой - последним, что остаётся загрузить в машину. Хорошее завершение хорошего вечера. Все свои. На пятеро музыкантов - пятеро слушателей, двое из которых тут же в кафе и работают. Один из столов развернули возле входной двери, под распечатанной на принтере афишей, и превратили в кассу. Позже подошли ещё трое жителей. Один сел вдали, ничего не взял, только смотрел в окно на корабли, приткнувшиеся к причалу, и одобрительно притоптывал ногой в такт. Ко второму вскоре присоединилась жена, которая пошла танцевать вместе с двумя другими женщинами. Самая молодая из них троих после каждой песни норовила потрепать вокалиста по щеке и повторяла, что он самый симпатичный из группы. Бедняга улыбался и краснел.
Лиловое небо низко. Аметистовый прибой поёт колыбельную прикорнувшим на склонах облакам. На прибрежной полосе – вереница следов. Пена от языков прибоя – сестра клочковатой шали над головой. Ржавый скат ангара с автомобильной мастерской, останки автомобилей и старые покрышки смотрятся нынче не старьём, а эксцентричным хендмейдовским ожерельем на теле побережья. Оулавюр ещё разгорячён музыкой. Она пульсирует в нём жарким варевом, щёки его горят, а знакомый до последней чёрточки пейзаж кажется самым прекрасным на свете. Он пригубил хмельной мёд высшего счастья.
Гладь воды не смеет отвлекать его шумом от сумятицы скачущих мыслей. Яркими солнцами ему светят прожекторы на сейнере, что на дальнем пирсе. Краснобровые яхты, имена которых он знает наперечёт, теснятся у причалов с застенчивостью красавиц, заробевших перед именитым скальдом. Оулавюр готов летать по улицам до утра, целуясь с мелким дождём, в нём теснятся сыгранные и нерождённые ещё аккорды. Каждая из улиц ложится ему под ноги трамплином, с которого легко прыгнуть в неомрачённое ничем завтра.
Оулавюр замечает неладное на полпути к пикапу. Что не так? Брезент, которым он накрыл аппаратуру, отдёрнут. Чехол гитары свисает через борт.
Оулавюр бежит к машине. Дрожащими руками откидывает брезент. Каменеет. Зовёт было Атли, но голос его не слушается. Оулавюр присаживается на обочину, несколько раз глубоко вдыхает и выдыхает, а уж затем кричит: - Эй! Все сюда!
Струны бас-гитары перерезаны. На грифе – несколько шрамов, от которых по обе стороны топорщатся проволочные обрывки, дрожащие, униженные. Две другие гитары разломаны на куски. Продавленная и раскрошенная фанера. Погнутая стойка. Обрывки цветных проводов из разбитого микшера. Выдранные клавиши. А на них дорожка алых капель.


Корабль входит во фьорд. Холодные синие горы по бокам. Окно в рубке запятнали кружки цвета морской волны. В них расплывается зелень холмов.
Волна забирается на палубу, по-хозяйски оглядывается, сползает, разочарованная, назад. Чайки, чей полёт стежком смётывает небо и землю, терпеливы. Не мигая смотрят на корабль, заглядывают испытующе в лицо. Они на расстоянии руки от борта. В жёлтых глазах – ожидание. Точно также можно дотянуться до облаков, которые сегодня хмуры. Может, это порядок вещей, а может и чудо – чудо, что океан дарит пищу, а земля не дышит чёрным жарким гневом.
Нос корабля вздыбливается вниз, ухает вниз. Соль на губах. Снова вверх. Снова вниз. В этих качелях больше истины, чем в томах философов, это лучше, чем секс. Грудь теснит от предвкушения, в ней зреет клич, что зародился в те времена, когда далёкие предки уходили в океан, как в небытие, из которого можно и не вернуться, шагали с причала в серую пустыню. Тот, кто хоть раз выйдет в море, не захочет жить на берегу. Здесь ходят иначе, здесь шаг шире, здесь иная твердь. К чему русалки? Манит зеленоглазый океан. Его просторы шире любого материка, ему есть что предложить. Корабль накреняется на правый борт. Чайки терпеливо ждут. Конусы волн выпячиваются из тусклого малахита. Океан вздымает покровительственно руку, окропляет солёной россыпью, благодать стекает по лицу, по волосам, за ворот.
Золотой пляж призывно растянулся вдоль обрыва, подманивая возбуждённый прибой. Футбольное поле ждёт вечерних огней. Конец его теряется в другой жизни. Небо просвечивает сквозь сетку ворот. Яркие мазки трибун на зелёном. Качели еще подрагивают, после того как долго взлетали выше нахохлившихся в центре многоэтажек.
Корабль входит в порт. Волшебство закончено.


- Ты сам говорил, что никто не знал о результатах конкурса. Или думаешь, что Рагнар мог проникнуть в кабинет администрации и порыться в почте? Бессмысленно. Для этого он должен был быть уверен, что попал в первую двойку или тройку, а ещё вернее – что он не первый. Будь он первым и знай об этом, ему не было нужды суетиться. Подождал бы ещё парочку недель, скупая карты Штатов. Он не мог знать о результатах.
- Вот у него и спросим. Тормози, вот нужный дом.
Они переглянулись перед тем, как позвонить в дверь. Старый – начала прошлого века – дом, окружённый плотной вязью тонких рябиновых ветвей. Заросшая дорожка, витраж в дверях. Солнечный свет сквозь листву фигурно пятнал фасад.
Звонок затих, его трель умчалась в дальние уголки дома и потонула в тишине. Ничего не случилось. Хлинур надавил на кнопку снова.
Трель. Тишина.
Потом раздался шум, будто что-то упало.
- Нам нужен Рагнар. Вы его жена?
- Он здесь больше не живёт, - неприветливо сказала женщина и захлопнула дверь.
Хлинур открыл рот.
Они позвонили снова.
- Я же сказала вам! Он уже несколько лет как съехал.
- А где мы можем его найти?
- Уходите, а то я вызову полицию.
- Мы из полиции.
Установилось недоверчивое молчание.
- Что он сделал? – спросила она через дверь.
- Нам необходимо с ним побеседовать. Нам очень важны его показания.
- Сомневаюсь, - фыркнула женщина.
- Так вы знаете, где он сейчас живёт?
- Вы в самом деле из полиции?
- Да.
- И он ничего не натворил?
- Если и так, нам об этом не известно.
- Он ничего вам не расскажет, не тратьте время. Из него никудышный свидетель. Уж поверьте.
- Мы бы всё-таки попробовали.
Молчание. Хлинур принялся ковырять каблуком землю рядом с дорожкой.
- Я вам дам его адрес, только не слишком-то рассчитывайте на его помощь.
Она наконец отворила дверь. Теперь Гвюдрун разглядела, что женщина не только говорила, но и выглядела неприветливо. Волосы собраны в хвост, из которого торчат пряди. Тушь с комочками. Подводка на верхнем веке вышла кривой.
- Спасибо, - почтительно произнёс Хлинур, который уже оценил величину такого дара, как открытая дверь. Даже, кажется, слегка поклонился.
- Меня зовут Гвюдрун, это мой коллега, Хлинур.
Женщина не спешила представиться.
- Если он вам нужен, так и отправляйтесь к нему в Брейдхольд…
- Так он в Рейкьявике? – не сдержал изумления Хлинур.
- А как бы иначе вы ж к нему пришли? Разумеется. А где же ему ещё быть? Не на Луне же. Хотя, пожалуй, там ему самое место.
- Что вы имеете в виду?
Женщина вздохнула, и её вздох не предвещал ничего хорошего. Она развернулась к Хлинуру – раньше она стояла к нему в пол-оборота, а адресовалась в основном к Гвюдрун – и произнесла чётко, раздельно, почти угрожающе:
- То, что я вам уже сказала. Он здесь не живёт. Я с ним больше не общаюсь. Никаких дел с ним не имею. Иметь не хочу. И на этом наш разговор о Рагнаре закончен.

Они дошли до машины в молчании. Снабжённые адресом Рагнара и недобрым взглядом.
- Ищете Рагнара?
Хлинур обернулся.
Мужик лет сорока пяти опёрся об ограду, метрах в десяти от них. Дом прямо напротив того, из которого их, считай, выставили.
- Да, пытаемся. Вы его знали?
Мужик выдал смешок.
- Она вам дала от ворот поворот? Вы на неё не сердитесь. Ей с ним несладко пришлось. Терпение лопнуло, со всяким может случиться. Она ж ему не нянька. Понянчилась и так вдосталь. Содержала, кормила-поила… Когда начались скандалы…
- Он её избивал?
Их добровольный помощник изумился. – Нет, что вы. Лиса – железная женщина, с ней такое не пройдёт. Просто у них случались заварушки. Не знаю, в чём было дело, но пару лет назад приезжала скорая. Прямо посреди ночи. Такая суета поднялась… И вскоре после того он съехал. Но на Лису он руку бы не поднял, это я вам точно говорю.
- А дети у них есть?
- Дети? – он изумился ещё больше. – Лиса – его старшая сестра. У неё есть ребёнок. Муж её, правда, часто в разъездах. А встречался Рагнар с такой пухлой славной девчушкой... Мы с ней болтали однажды. Очень приятная девушка. Ирис. Я помню, потому что мою младшую дочку так зовут. Красивое имя, правда?


Старик прошёл ещё несколько метров и понял, что кто-то есть на церковном дворе возле могил. Он пригляделся. Кто мог прийти проведать умершего? Стоит спиной к дороге. Невысок, темноволос, лет немного, пожалуй, младше его сына, не горожанин, но и не местный. Любого соседа старик бы узнал издали, по повадкам, по походке. Пусть ему и перевалило за семьдесят, но зрение у него всё ещё орлиное. Визитёр наклонился к могиле и зачерпнул нечто ладонью. Поднёс пригоршню к лицу. Не иначе приехал с дальнего хутора родственник. Старик сообразил – это он над свежей могилой стоит, только несколько дней назад похоронили бедолагу Кольберна. Видать, приезжий не поспел на похороны, решил отдать последний долг сейчас.
Старик неспешно подошёл к кладбищенской стене. Нехорошо отвлекать человека, ежели он приехал попрощаться с близким. Кольберн одиноко жил, замкнут был, о себе рассказывал немного. С дочерью его все были знакомы, а вот есть ли другие родственники – поди дознайся. Коли приезжий ему родня, надо дать ему время побыть с усопшим наедине.
- Добрый вечер, - негромко произнёс старик, облокотившись на стену. – Погодка тёплая. К Кольберну, значит, приехали?
Незнакомец обернулся. Посмотрел на него. Да, лицо незнакомое, на Кольберна не похож, но есть у них с покойным что-то общее – замкнутость, будто не от мира сего гость, весь в себе. Ничего не ответил.
- Добрый вечер, - погромче произнес старик. Первый раз у него получилось слишком уж тихо, не учёл, что незнакомец стоит далеко.
Он продел руку между прутьями, поднял засов, вошёл. Аккуратно притворил калитку. Неспешной походкой направился к приезжему. Он ведь ему может, пожалуй, быть кое-чем полезен. Может рассказать, как прошли похороны, сколько людей поминали Кольберна добрым словом.
- В субботу похоронили. Хороший был человек.
Незнакомец смотрел на него.
Потом приложил палец к губам, словно призывал его хранить молчание. Прошёл мимо него.
Старик не слышал, чтобы калитка звякнула, но когда он обернулся, гостя уже не было видно. Ещё некоторое время он вглядывался в изгиб дороги внизу у домов. Двинуться с места он не решался: когда гость проходил мимо него, старик увидел, что губы чужака испачканы землей.


- Ирис здесь давно не живёт.
Широкоплечий громила в майке преграждал им путь в квартиру.
С майки на них скалился бешеный белый волк.
Сплетник-доброхот, живший по соседству с Лисой, сумел вспомнить отчество подружки Рагнара. Хлинур рвался на поле боя – а именно в Брейдхольд, - но Гвюдрун сочла, что лучше сначала осторожно разведать, что к чему; обидно будет, если они Рагнара спугнут, явятся с пустыми руками.
«У нас всё равно на него пока ничего нет. Он никуда не денется, - упёрлась она. – Найдём его девушку, тогда можно будет говорить об ордере на арест».
Найти-то они её нашли, но толку от их находки было мало. Владелец квартиры не спешил их пускать, как и Лиса, только если та преграждала им путь с усталым равнодушием, то из Сная, отца Ирис, так и пёрла агрессия. Гвюдрун незаметно скользнула взглядом по его сжатым кулакам и мощным предплечьям, покрытым рыжеватым волосом. Потом – по лежащим в коридоре тяжеленным гантелям. Краем глаза она заметила, что то же самое проделал Хлинур.
- Мы из полиции.
- И что? – с вызовом спросил Снай.
- Вопросы есть.
- А у меня как раз нет ответов, - огрызнулся он.
- Давайте всё же проверим.
– Вы на часы смотрели? Нормальные люди сейчас ужинают.
- Нам нужно всего лишь побеседовать с Ирис.
- Её здесь нет.
- А вы можете подсказать нам, где мы можем её найти?
- Так я вам и сказал! Моей дочери такие визиты не нужны. И не тычьте мне в нос свои удостоверения, меня этим не запугать.
- Кто там, Снай? – раздалось из глубины квартиры, и, к их облегчению, за спиной сжавшего челюсти Сная появилась хрупкая женщина. Мигом оценив обстановку, она растаяла в приветливой и слегка лукавой улыбке. Казалось, сцена в дверях её забавляла. – Добрый вечер. Что ж вы стоите на пороге? Заходите. Снай, как тебе не стыдно держать людей на лестнице? Иди немедленно на кухню.
Тот что-то смущенно пробормотал, обмяк и послушным щенком поплёлся прочь от дверей.
- Меня зовут Анна, - хозяйка дома протянула им ладошку со смешно оттопыренным в сторону мизинцем. – Проходите, мы всегда рады гостям.
- Кажется, ваш муж другого мнения, - хмыкнула Гвюдрун. – Мы испугались, что нас спустят с лестницы.
- Снай? – рассмеялась Анна. – Да он и мухи не обидит. Но дом для него - святое, а семейный ужин тем более. Мне послышалось или вы ищете нашу дочку?
Они подтвердили, что пришли по душу Ирис.
- Бедные… Проделали такой путь, и всё зря… Ирис в Штатах. Они с мужем и детьми там уже четыре года живут.
Хлинур напрягся при упоминании Штатов. Вытянул шею.
- А её муж…
- Они познакомились в чате. Разговорились совершенно случайно, а спустя полгода я уже выдавала свою старшую замуж. Он геолог из Северной Дакоты. Два года назад у них родились девочки, близняшки. Вон на стене фотографии, видите?
Хлинур и Гвюдрун синхронно повернулись к большому цветному снимку: расплывшийся в счастливой улыбке добродушный американец с аккуратной эспаньолкой, девушка - очень похожая на мать, - и два кулёчка у них на руках.
Анна почти четверть часа рассказывала им романтическую историю межконтинентального брака. Потом спохватилась и поинтересовалась, что привело к ней следователей. Как оказалось, Рагнара она не знала. Помнила, что когда-то дочка упоминала о неком застенчивом юноше, да-да, кажется именно Рагнаром его и звали, но потом они расстались, а Снай так вообще парня невзлюбил. Но о причинах лучше спросить мужа.
Снай помнил Рагнара отлично. Стоило Гвюдрун произнести его имя, и у него на губах зацвела зловещая улыбка.
- Он всё-таки плохо кончил, да?
- Мы пока не можем ничего утверждать, - беспомощно возразил Хлинур. Хотя он и мечтал утвердить Рагнара на роль если не виновника преступления, то хотя бы лица, к преступлению причастного, злорадная ухмылка Сная провоцировала на то, чтоб ему противоречить. – Как я понимаю, вы были против того, чтоб она с ним встречалась?
- Вот что я вам скажу: если бы я узнал, что какой-нибудь умник бросил мою дочь или не оправдал её надежд, что он тронул её хоть пальцем или заставил плакать, да просто испортил ей настроение, то я убил бы его, разрезал на кусочки и выбросил на самую смердящую свалку.
Гвюдрун и Хлинур промолчали, впечатлённые.
- Когда я его увидал, то немедленно так и сказал Ирис.
- Он плохо обращался с вашей дочерью?
- Нет. Иначе я бы уже оборвал ему все конечности.
- Так отчего вы против него так настроены? Он давал повод или просто вам не нравился?
- На свой лад. Если бы вы были моим лучшим другом детства, спасли мне жизнь на войне, пили со мной пиво каждую пятницу, но обидели мою дочь, я бы размазал вас по стенке, не задумываясь, и неважно, насколько вы мне нравитесь.
- Что значит – на свой лад? Во что он был замешан?
- Такие овощи не во что не бывают замешаны, у них каша в голове. Слишком умничают. Оттого и хлебают потом по полной. Он стал таскаться за Ирис. Я сказал ей, что парень – полное убожество, толку от него никакого, а намучается она с ним - будь здоров. Она и выходила-то с ним пару-тройку раз, из жалости. Он намекнул, что что-нибудь такое с собой сделает, если она откажет. Это я уже потом узнал; знал бы раньше, сразу бы дал ему пинка под зад. Ирен с ним сходила, но говорила, что они друзья. Жалела она этого убогого. Говорила, что он забавный – дескать, такой серьёзный, всё так близко к сердцу принимает, шуток не понимает, разыграть его - раз плюнуть. И вот однажды он ей заявил, что мечтает наглотаться таблеток и часто лежит с закрытыми глазами в постели и думает об этом перед сном. Как вам такие романтические откровения, а? Вы знаете, что он был девственником до двадцати семи лет? Так зациклился на своей учёбе, что некогда было нос от конспектов поднять и оглядеться по сторонам. Весь из себя правильный, аж тошно. От таких правильных всегда воняет. В тихом омуте…
- Это дочь вам сказала о том, что у Рагнара до неё была только одна девушка? – прервала его речь Гвюдрун. Ей показалось, что дай Снаю время ещё на пару-тройку фраз, и в «правильные» окажутся зачисленными они сами.
- Ирис упомянула, что до того встречался с аспиранткой. Сплошное недоразумение с девицей на пять лет старше него. Таскался за ней хвостом, правда та первая его заарканила на университетском празднике. Я так понимаю, прихватила парня на раз, а он вообразил себе… Нет, Ирис в мать пошла – типа деликатная. Все подробности я вытряс из самого Рагнара, когда он однажды заезжал к нам. Собственно, он один раз только и заезжал, первый и последний, - Снай даже зажмурился от удовольствия. - Встряхнул его, да и спросил, что у него за карусель с моей дочерью. Он очочки поправил и так важно заявил: мол, можете быть спокойны, я отношусь к девушкам со всем уважением и вообще у меня были до Ирис только одни серьёзные отношения. А потом до меня дошёл слух, что парень и впрямь пытался перерезать вены. Аккурат под Рождество.
- А когда это было, вы не припомните?
- Только что вам сказал! Всего через месяц. Я Ирис не стал говорить, да и сам не разузнавал подробностей. Меня и так с него воротило, ещё не хватало вникать в его дела. В общем, вышло так, что я прав оказался.
- Вы так не любили Рагнара?
- Вы меня не слушаете. Я так люблю свою дочь, - улыбнулся хищно Снай.
- Не хотел бы я быть его зятем, - проговорил Хлинур, отойдя на достаточное расстояние от дома.
- Не хотела бы я быть его дочерью.
Назад они ехали в молчании. По крайней мере, Анна дала им координаты Ирис, а гантели остались лежать там, где лежали.


Они оба затаили дыхание и слушали ответы Ирис, включив громкую связь.
- Он мне и вправду был симпатичен: сосредоточенный, вдумчивый, терпеть не мог шумных сборищ. И на студента-то не был похож, скорее уж, на преподавателя. Его кое-кто считал высокомерным, но это не так. Совсем не так. С ним приятно было дружить. Только с моей стороны, кроме дружеской симпатии, ничего не было. Я сразу его предупредила. Должно быть, он считал, что я передумаю со временем. Когда узнаю его получше. Не хотелось его огорчать, но ведь сердцу не прикажешь, правда? Мы потому и перестали общаться.
Гвюдрун нравился голос Ирис. Была в нём дружелюбность, располагающая доверительность, как со старой подружкой говоришь. Никакой суетливости, нервозности. Размеренная речь катится плавно, будто Ирис несёт поднос, уставленный кружками с молоком, и старается донести до собеседника тёплым, не расплескав ни капли.
- Когда именно вы расстались?
- Осенью. В конце октября или в начале ноября. Дайте подумаю… Да, в начале ноября. В чём-то он оказался прав. Верно рассчитал, что моё отношение постепенно изменится. Я в самом деле к нему привыкла. Он был трогательным. Даже старомодность казалось милой. Других это смешило, многим он казался педантом, но если присмотреться, то становилось ясно, что он очень искренний и порядочный. Таких людей не так-то много. Жалко, что окружающие этого не видели. Однажды он пригласил меня в ресторан. Там у нас и случился разговор начистоту. Не пойму, как так вышло Чувствовала я себя ужасно: он так старался, чтобы вечер получился романтичным. Вино, столик на двоих…
- Разве поход в ресторан – это не аванс? – не удержался Хлинур.
- Мы ходили с ним несколько раз в театр, на выставку, на презентацию новой книги, в кафе. Всё это было в дружеском ключе, перепутать невозможно.
- Он был зол? Разочарован? Выведен из себя?
- Что вы! Более безупречного поведения от мужчины трудно ожидать. Рагги – настоящий джентльмен. Но он не выглядел раздавленным или оскорблённым… Меня, конечно, совесть мучила. Наверное, я всё же нечаянно дала ему надежду… Спустя какое-то время я позвонила ему домой. На сердце было неспокойно. Но его сестра меня заверила, что с ним всё в порядке, он ушёл гулять. Она с ним созванивалась, он сказал, что, наверное, пойдёт в кино. Тогда я перестала волноваться.
- Что?
Ирис ее не услышала. Голос у Гвюдрун просел, ей пришлось кашлянуть и переспросить: - Что вы сказали?
- Я ему звонила.
- И Лиса, его сестра, сказала, что он в кино? Это было в тот день, когда вы расстались?
- Нет. Подождите, пожалуйста… Я пытаюсь припомнить… Это же так давно было! Разговор произошёл через два дня после дня рождения мамы… Значит… Ага… В тот вечер я точно ему не звонила… Мне хотелось сунуть голову под подушку и забыть о том злосчастном ужине. Но потом… через день или два… Мы ужинали с ним в воскресенье, значит… Думаю, что звонила ему во вторник или в среду. Первая неделя ноября.
- Лиса не сказала вам, на какой фильм он собирается?
- Может, и сказала, а я пропустила мимо ушей, да и кто такое упомнит? Меня детали не волновали. Я только подумала: уф, гора с плеч, значит, с ним всё в порядке. Если человек идёт в кино, это хороший признак, правда? После этого я перестала о Рагнаре беспокоиться. Мы больше не общались. Мне казалось, он стал меня избегать. Немножко жестоко вышло, но для него так лучше. Вот и всё.
- А где вы с ним познакомились?
- В университете. Я там работала. Секретарем в деканате. Если вы будете с Рагги общаться, передайте ему от меня привет. Надеюсь, он на меня не в обиде.
- Мой Бог… - начал потрясённый Хлинур. Гвюдрун, до которой услышанное дошло на полминуты позже, открыла было рот, но в этот момент зазвонил её телефон. Из трубки хлестал встревоженный мамин голос.
- Гвюдрун, я уже позвонила Аусдис, она едет к нам, но я думаю, тебе нужно знать в первую очередь... Дедушка Торнстейн исчез.
- Как так исчез? – сердито переспросила она.
- К нему зашёл сосед, одолжить электропилу, его собственная забарахлила. И увидел, что дома никого нет. Торстейн даже не прикрыл дверь.


Шум с Тьорнинна. С близлежащих улиц. Вот проехала машина. Где-то за соседним перекрёстком блевал перегулявший юноша. Птица, восседающая на верхних ветвях, взъерошивала перья. Кладбище, парившее над берегом и распростёртым внизу городом, - городом, который отсюда казался сумасбродным юнцом, - отвечала им тишиной.
Хранительница ступала по тропинкам. Ей надо было убедиться, что и сегодня – день покоя. Ни одной новой души. Хорошо ли? Ничего, что вносило бы разнообразие в установленный порядок. Ни одного нового холмика земли, никаких больше слёз. Она понимала смутно, что другие продолжают умирать, что где-то там, на окраинах города, есть новые места для захоронений. Говорят – долетали до неё слухи, - что места эти много просторнее её владений, так что этот квадрат земли покажется по сравнению с ними жалким клочком. И памятники теперь ставят иные, но что способны нынче сделать хорошо? Она не верила, что там лучше. Как-то надзирают за своими территориями её сотоварищи по нелёгкой доле сторожей?
Кладбище умерло, как умерли те, кто его населял. Оно закрыло двери, здесь больше не принимают. Никто не нуждается в её опеке, а значит, ей позволено наконец уйти на покой. Она выполнила свой долг. Здешние жители мирно спят. Как же время пролетело! Славные были деньки! Она садилась на каменные плиты, увещевала, рассказывала истории из старины. Большинство приходили к ней молчаливыми и неподвижными. Но были и другие. Гневные или расстроенные. Те, кто не желал покоиться с миром. Хранительницу это не смущало; она знала – нет ничего нового под солнцем. И они отмучаются своё. Рано или поздно гнев растворится в смирении. Бог терпеливо ждал, пока закончатся неистовства этих неприкаянных детей, бьющихся в Его объятиях, как малыши в истерике бьются в крепких отцовских объятиях. Тот, кто вложил вечность в сердца, мог пождать, пока она прорастёт, побьётся сквозь скорлупу, сквозь безумие, лишившее их прямого пути, - к вечности, разлитой в окружающей тишине. Если Он ждёт, так ей ли проявлять нетерпение? Разве ей хмуриться и серчать на души-калеки, у которых ампутирована способность к различению добра и зла, способность помнить и любить?
Они напоминали ей тех несчастных стариков, что жили по соседству с её домом, до того, как она приняла эту почётную должность. Те были так же бессмысленны, подчинялись физиологическим позывам, узнаваемым ритмам. В них тлели простейшие инстинкты, а глаза были водянисты от пустоты. Но она знала – Бог помнит их детьми. Ему безразлично, что они пали жертвой слабоумия и бессилия. Надзиравшая за стариками женщина говорила с ними ласково, даже если они ворочались на своих неопрятных постелях, потонув в беспамятстве и не слыша её голоса, выливала за ними нечистоты и губкой проводила по немощным дряхлым телам. Другая её соседка с тем же бесконечным терпением увещевала многочисленных шумных отпрысков, с визгом сновавших вокруг неё в то время, пока она работала по дому. «Утешься, миленький мой. Потерпи. Достучится до тебя небо».
Парень на соседней улице затих, измученный рвотой. «Мальчик мой. Всех привлечёт Он к себе. Храни то, что делает тебя человеком, но если уж потеряешь, знай: и сотни лет подходят к концу. Только слушай зов, что ведёт птиц через океаны».
Хранительница провела раздутой от артрита рукой по мшистому стволу, по выщербленному камню надгробия, как по загривку любимой кошки. Погладила любовно, потрепала, утешая и подбадривая. Ишь, какое скособоченное. Можно закрывать двери. Уж не тоскует ли она по тем временам, когда здесь стучали заступ и лопата? По процессиям одетых в чёрное людей, что топтались неуклюже на узких дорожках, а потом шли на чинные поминки? По подросткам, которые проскальзывали по вечерам за ограду, сжимая в ладони потную ладонь подружки? Её кладбище давало новую жизнь, когда эти тощие мальчишки изливали семя в своих подруг на неудобных каменных ложах, и она смотрела на них с той же нежностью, с какой обычно смотрела на старожилов, не доставлявших ей беспокойство. Они были вестниками жизни, они были так жизнелюбивы и нетерпеливы. Их любовные ласки были напористы, а шёпот и хихиканье, сопровождавшие возню на мшистых надгробиях, звучал для неё музыкой жизни. «Приходите. Приходите, мои дети», - шептала тогда она, представляя их своими внуками. Юные, как весенние цветы, они вливали в метры холодной земли под своими телами горячность надежд, заблуждения первой любви и неиспорченность, которая не знает, что такое страх или запрет.
Сейчас сюда редко кто заглядывает. Давние потомки тех, чьи кости покоились на её территории. Парочки – но уже не затем, чтобы пообжиматься. Редкие любители старины. А между тем здесь самый гостеприимный приют. Разве не к этому спешат люди всю жизнь? – к покою. Разве они не мечтают прилечь в тишине, так, чтобы только птицы над ними чирикали? Чтоб не было больше визга шумных детей, необходимости день за днем отправляться на работу или взглядов жены, жалящих больнее многословных укоров? Только ты и мягкая земля под тобой. Здесь жизнь зачиналась, здесь она заканчивалась; все стремятся сюда. Странные люди существа: некогда сбежавшие из покоя - и потом отчаянно по нему тоскующие; грезящие о покое, а после, добившись его, – приходящие в ярость от того, что упокоились. Алчущие движения, пусть оно и несёт их к концу. Впрочем, застывшие на месте никогда не бывали счастливы.
Она слыла сильной женщиной всю свою жизнь. Последние десятилетия была верна долгу. Да, она не подписывалась на эту непростую работу добровольно, так уж сложилась её судьба. Как огорошена она была, узнав о своём назначении, как возмущалась, что придётся работать - не покладая рук за сомнительное вознаграждение! За неё решили, и ей это не нравилось, подпитывало её ропот годами. А теперь она гордилась тем, что выдержала, что потянула тяжёлый труд. Сама эта служба стала для неё лучшим вознаграждением. Возможность поделиться нерастраченным, неотданным – что может быть прекраснее? Высохшие слёзы, утихшие крики – разве то не награда? Все, пришедшие сюда, были встречены с почтением и любовью, которую и заслуживает каждое существо, порождённое Отцом. Не случайно ли даже имя её носит частичку имени Отца?
Сиделки, опускавшие веки уснувшим. Священники, говорившие когда скомкано и уныло, а когда сурово, но с должным почтением. Работники, водружавшие новосделанную плиту на свежевыкопанную могилу. Она оказывалась в череде тех, кто должен был отдать последний долг уважения умершим. Но только она была той, кто одновременно становился первой.
Хранительница остановилась, подобрала полы своей зелёной накидки, оперлась на изгиб ствола, переводя дух. За минувшие годы она устала. Она утешала и наставляла десятки и сотни душ, и частенько сетовала на свою долю, но сейчас, окидывая взглядом изумрудный полумрак, признавала с неохотой: свершилось то, что некогда казалось ей мечтой, - она должна уйти на покой. Ангелы, возложившие на её женские плечи тяжкий труд, звали её оставить пост.
Оглянувшись на ряды надгробий, она постаралась запечатлеть их в памяти – оказывается, самое дорогое, что у неё есть, - потому как кто знает: может статься, она больше никогда и не увидит их. И, удовлетворённая сохранённой в самом почётном уголке памяти картиной, она загасила тлевший в плошке светильника фитиль и сошла в свою могилу. Самую первую на всём кладбище.


Девушка швырнула сумку на кровать. Через океан темноты её комната – обитаемый остров. Ноги иксом, переминается, глядя вниз, - сбрасывает обувь. Руки над головой и за спину – расстёгивает замок кулона. Теперь черёд винтажных вельветовых брюк безумно жёлтого цвета, от которого в квартире напротив ещё светлее. Хейдар тихонько отставил ноутбук.
Свитера и джинсы старшая из сестричек частенько стягивает с себя в узком пространстве между своей кроватью и окном. У неё плоский живот и в пупке пирсинг.
Девушка перебросила брюки через спинку стула. Всё ещё в толстом свитере, а внизу – трикотажные серые трусики с розовой каймой. Ему уже не раз приходилось наблюдать этот вечерний ритуал. Если она по приходу домой устраивала свой сумбурный небрежный стриптиз, в котором откровенно выплескивала раздражение, – значит, день не задался, кто-то достал, настроение на нуле. Она была импульсивна, так что такое случалось минимум раз в неделю – за те полтора месяца, что эта семья въехала в квартиру в корпусе напротив, он уже усвоил график настроений старшей из девушек.
Сегодня она хмурится. Склоняет голову к левому плечу, волосы падают отвесно нечёсаным водопадом – вынимает серёжку. Голову к другому плечу – вторая. Хейдар прикрыл ноутбук – как знать, вдруг мерцание монитора его выдаст, - сделал шаг к раме. Та дышала заморозками.
Её ноги чуть полноваты.
Лёд оконного стекла. Рука сама скользит вниз, под ремень. Ладонь щекочет приветственно дорожка волос. Беззащитное запястье - пульсирующая венка под нежной кожей – крадётся по нежной коже живота. Холод перетекает в плечо, в висок, так что тело – два полюса, на одном из которых морозная ломота, а на другом – жар. Один заражает его зябкой бездвижностью, другой вливает в пальцы успокаивающую отогревающую дрожь.
Через тёмный двор пролегает мост затаённого дыхания.
Она не в его вкусе, но приятно обнаружить, что в океане депрессивной осенней мглы есть – совсем рядом, через каких-то пару десятков метров – островок света. На этом островке так понятно чувствует, желает, психует другой человек. С утра она и думать забудет о сегодняшних огорчениях. Их выплеснет из памяти в ночь, все эти мелкие неприятности, случившиеся накануне. Разве в жизни не всегда так? Было приятно видеть подтверждение тому, что правило чёрных и белых полос никто не отменил и на земле по-прежнему царит незыблемый порядок. Было приятно чувствовать, что тело готово взорваться миллионами жизней. Было приятно чувствовать, что чувствовать – приятно.
Ноутбук издаёт торжествующий писк – закачка закончена. Осталось распаковать файл. Обволакивает медовая волна, что становится всё гуще. Пальцы расплавляются, и это тепло даёт силы противостоять холоду и темноте. Рука бьётся в тесном добровольном плену, кувыркаясь не хуже, чем двое в постели; акробатические упражнения сродни тем, что выделывают парочки под одеялом. Если подумать, почти то же самое, что крутить ручки на пульте – нужно лишь почувствовать, где прибавить, где приглушить. Следовать внутреннему слуху и играть на хорошо знакомых изгибах, на сотнях прихотливых своенравных клеток, из которых соткано тело. Ласкать себя, отсылая ласки другому. Вызывать из небытия движение, убыстрять его и замедлять по первой же подсказке.
Лёгкий снежный хруст шейных позвонков при повороте головы аккомпанирует шороху ткани, на стекле расцветает облачко пара - отпечаток искренности. Его тотчас же стирает замёрзшей щекой. Стрекот расстёгнутой молнии. Окно напротив через сетку ресниц.
Сегодня её сердитое раздевание его неожиданно зацепило и тронуло. Спасибо ей за то, что она проделывает это перед окном. За нанизанные друг на друга несовершенства. Если тело просится выразить благодарность – можно ли придумать лучший комплимент? Разве то не самый действенный способ поклониться красоте - как аплодисменты в тёмном зале перед освещённой сценой, когда представление задевает за живое? И, как и аплодисменты, это поклонение творится рукой.
Всплеск дыхания и всплеск жара - одновременно, как двойной бис. И пусть она не в его вкусе. Ну и что. Она дарит ему подтверждение того, что мир прекрасен, и семь минут чистого кайфа. Облачко дыхания просачивается сквозь стекло. Плывёт над городом, торжествующее и добродушное. Закрывает собой луну, кивает приветственно звёздам. Задевает тёплыми боками зябнущие дома. Перед ним расступаются тучи.
До поздней ночи из её окна будет струиться синева, которую рождает ночник. Сама она будет долго валяться на кровати поверх покрывала, сначала с телефоном, наверное, болтая со своим парнем, а потом в наушниках. А его после возвращения из кинотеатра ждёт скачанная программа. Её телефон, его компьютер. Еженощный ритуал - гарант того, что завтра всё будет о'кей.
Вдох. Вдох. Вдох. Выдох надолго.


- Да не переживай ты так.
- Ага, это ж не твой дед пропал.
- У моей тёти племянник расстроен был тем, что от них уехала учительница, - назидательно говорил Хлинур. - По-английскому. Как раз на востоке.
- С ней тоже что-то случилось?
- Нет, просто однажды не пришла на занятия. Директор встревожился, но потом они нашли у неё в комнате записку, где чёрным по белому написано: ей пришлось срочно вернуться в Штаты. Автомеханик из соседнего городка подтвердил, что девушка делилась с ним своими планами. Говорит, была очень радостной оттого, что ей предстояло лететь домой. Обидно, дети её обожали.
- Мне бы в голову не пришло переживать, если бы не два происшествия за один только месяц. Совсем недавно там пропал ребёнок и была зафиксирована смерть пожилого человека. У меня есть все основания дёргаться.
Рагнар Ауртнарссон открыл им дверь сам. Не так, как его сестра. Они только подошли – а дверь уже распахнулась, легко, как бумажная. И сам Рагнар, стоявший на пороге, напоминал вырезанную из бумаги фигурку. Из разлинованного листа обычной тетради. Хлинур разглаживал на лице маску беспристрастности, но Гвюдрун отлично понимала, что он потрясен не меньше неё и точно также попытается сопоставить сосредоточенного, замкнутого, но симпатичного студента с фотографии с тем почти стариком, что стоял на пороге и, казалось, покачивался даже от слабого дуновения ветра.
Глаза Рагнара запали, лицо потускнело, густые тёмные волосы свалялись в неопрятные клочки. Больше же всего поражали исхудавшие руки, болтавшиеся в слишком просторных коротких рукавах клетчатой линялой рубашки. Дряблая кожа на предплечьях обвисла. По их данным, Рагнару Ауртнарссону было тридцать пять лет.
- Мы можем войти? – спросила Гвюдрун. Она смотрела Рагнару прямо в глаза и не умерила суровость тона. Ни на грамм меньше от того, что планировалось до момента, когда он возник в дверном проеме.
Рагнар кивнул, не выказывая ни испуга, ни удивления, ни заинтересованности. Уткнув подбородок в грудь, он прошаркал в глубь квартиры, комкая в сцепленных руках несуществующий платок. Со спины он казался совсем стариком – сутулый, с тощим задом и нестриженным затылком.
В их распоряжение он предоставил диван, сам сел на табурет.
- Мы хотим задать вам несколько вопросов о вашем бывшем товарище по университету.
- О ком именно?
- Хейдар Эгильссон.
Рагнар насупился, и на минуту Гвюдрун смогла увидеть в обрюзгшем, погружённом в себя отшельнике бывшего умницу-студента.
- Мы не были друзьями. Даже не общались.
- Никогда? Трудно в это поверить. Вы были на одном факультете. Трудно представить, как вам удавалось избежать общения.
Он поджал губы и засунул руки под мышки. Вся его поза кричала: не скажу вам больше ничего, хоть режьте.
- Чем вы сейчас занимаетесь?
- Я не работаю, если вы об этом. Думал, Лиса вам сказала.
- Шесть лет назад известная американская компания объявила конкурс на вакансию стажера.
- Господи, какая древность! – усмехнулся он блёкло, - И за этим вы ко мне пожаловали!
- Вы подали заявку.
- Это было так давно. В другой жизни.
- И вы узнали о результатах кастинга до их официального объявления. Ведь так?
Рагнар промолчал. Поправил подушку, которая и так лежала под безупречным углом к спинке дивана.
«Что он делает в этой дыре? – не выдержал Хлинур, когда они стояли перед дверью в квартиру Рагнара. – С какой стати Лисе выгонять брата в это гетто? Что он такого натворил?» Дом восьмидесятых годов постройки, обшарпанный и стоящий на отшибе, разрисованный пародией на граффити подъезд, какие-то угрюмые типы, шатающиеся возле детской площадки. Что ж тут делается вечерами? Гвюдрун в ответ нервно пожала плечами. Она уже несколько раз перезванивала матери и Аусдис. О Торстейнне до сих не было пор никаких вестей. Хлинур пытался уверить её, что ничего плохого со стариком не случится, но её мучили дурные предчувствия. Можно сохранять хладнокровие, когда исчезает твой сосед, но когда речь о члене семьи – это уже слишком.
Квартира у Рагнара была чистой, но унылой. Складывалось ощущение, что он из неё не выходил или старался выходить как можно реже. Каждая вещица – строго на своём месте, стерильно до безликости. На столике возле дивана – вавилонская башня из кроссвордов.
- В то время вы дружили с Ирис, не так ли? Она вам и сказала?
- Да. Она хотела меня подбодрить.
- Вы просили её узнать?
- Вовсе нет. Она сказала мне об этом, когда мы расставались. Сказала, чтобы я не расстраивался. Она видела письмо с результатами. Я второй. Это значит, я рано или поздно, обязательно получу высокооплачиваемую работу, сделаю прекрасную карьеру, у меня будет замечательная жена. Такая молодец. Она пыталась смягчить удар, это так ценно в девушках.
- И вы спросили, кто был первым?
- Мы почти не общались с Хейдаром. Я пожал плечами, вот и всё. Рад, что ему повезло.
- На ваш взгляд, он того заслуживает?
- Об этом судили более компетентные, чем я, люди.
- Вы подали заявку, значит, хотели бы поехать в Штаты?
- Я подал заявку на участие за три месяца до того. Потом даже забыл о ней. Мне было всё равно.
Рагнар пожал плечами.
- Но вы знали, что он пойдёт в тот вечер в кино.
- Знал.
- От кого?
- Не помню. Услышал. Все знали.
Гвюдрун подумала, что Рагнар прав. То, что делал - и собирался делать - Хейдар Эгильссон, всегда все знали. Не стоило никакого труда получить полную информацию о каждом его шаге. Он мог в полный голос болтать о своих планах на вечер в университетском кафе.
- То есть вы услышали, что он собирается в кино, и поджидали его возле кинотеатра? Вы же поехали в кинотеатр.
- Нет, не так.
- А как?
- Я не планировал ничего подобного. Мне показалось, что не будет слишком самонадеянным приехать к нему домой. Я знал, где он живёт. Был у него на вечеринке один раз, в самом начале. Тогда многие были приглашены, я в том числе.
- Во сколько вы приехали?
- Я был без часов. Не ношу часы. Меня раздражает, если у меня что-то болтается на запястье. И не смотрел на мобильник.
- Вы приехали к его дому. Что дальше?
- Он как раз выходил. Пока я собирался с духом, чтобы подойти, он уже сел в машину. Понимаете, мне подумалось: человек спешит куда-то по делу, а я его отвлеку. В общем, момент был упущен. И я поехал за ним.
- Зачем?
Рагнар ссутулился ещё больше. – Не знаю. Мне казалось, затем, чтобы поговорить. Но сейчас я понимаю, что мне хотелось побыть с кем-то. В том состоянии, в котором я тогда находился… Известие о его победе нас сблизило. Это родство. Мы оказались на соседних ступеньках, понимаете? Он на самой верхней, я - на следующей. И мне показалось естественным заговорить с ним.
Хлинур с видимым усилием заставил себя задать следующий вопрос: - Так. Вы следовали за ним до самого кинотеатра. Что дальше?
- Он добрался до кинотеатрв и купил билет. Я не заходил внутрь, смотрел через стеклянные двери. Возле касс было всего два человека, и он бы меня обязательно заметил.
- Вы же хотели, чтоб он вас заметил, - не сдержалась Гвюдрун. – Или – с самого начала не хотели?
- Хотел. Но не в тот момент. То есть, я хотел, но засомневался. Понимаете, это было не к месту. Он ведь был занят, и я подумал: пусть он купит билет, а я подожду и подойду к нему позже. Разве вам понравится, если кто-то хлопнет вас по плечу, в тот момент, когда вы выбираете, на какой фильм пойти или каком ряду хотите сидеть? И пока я так размышлял, он прошёл внутрь, ещё не в зал… Я понял, что мне придётся тоже купить билет. Так даже лучше. Можно представить нашу встречу как случайность. Тем более я давно не ходил в кино. Когда мне позвонила Лиса, я был почти уверен, что так и поступлю. Я уже представлял себе, как подойду к нему и разыграю удивление: «О, ты тоже здесь? Надо же, вот кого не ожидал встретить». Я даже подумывал о том, чтобы попросить у кассирши место рядом с ним; сказал бы, что мой друг только что отошёл от кассы, не могла бы она дать мне билет на соседнее место?
Рагнар замолчал.
- Вы не купили билет, - беспощадно подсказала Гвюдрун.
- Не купил.
- Почему?
- Испугался. Да и на триллер мне не хотелось.
- Почему?
- Что – почему? Это глупые бесполезные фильмы.
- Вместо этого вы остались ждать его на улице.
- Я пошёл в бар.
- В отеле?
- Да.
- Провели там следующие полтора часа?
- Час десять. Фильм заканчивался через час двадцать. Я спросил у кассирши, сколько длится сеанс.
«И кассирша ни словом не обмолвилась о том, что у неё кто-то этим интересовался», - с досадой отметила Гвюдрун.
- Вы много выпили?
- Почти ничего. Немного водки.
- Зачем? Для того чтобы набраться решимости?
- Нет. Я замёрз. Я не предполагал, что мне придётся ждать. Я выехал из дома в лёгкой одежде, а когда начался сеанс, остался на улице. Походил вокруг. Понимаете, ещё минут семь я раздумывал, не взять ли всё-таки билет. Я бы прошёл в зал с опозданием, но это было бы не важно, я бы не расстроился, что смотрю фильм не с начала.
- Но вы не взяли билет. Потому что тогда вас запомнила бы девушка-кассир.
- Я подумал, что могу не найти его в тёмном зале. У меня не очень хорошее зрение. Я мог ошибиться. Подумал, что упущу его, когда он будет выходить, и получится совсем уж глупо. Час с лишним смотреть ерунду, а потом упустить его, потому что путь преградили неповоротливые зрители.
- А вы не могли его упустить, - подсказал Хлинур.
- Мне казалось тогда, что это очень важно.
Гвюдрун сцепила руки в замок. Атмосфера в стерильной комнатке сгущалась и становилась всё более тягостной. Ей вдруг стало противно и почти безразлично. Ей не хотелось дальше слушать. Случайность, глупая случайность. Они продумали всё, но прошли мимо подозреваемого, которого с пропавшим не объединяло фактически ничего. Кто способен отследить такую нить?
Хлинур тоже молчал. «Ну, давай же, поторопи его, - мысленно понукала его Гвюдрун, - Дожми его». Но Хлинур не спрашивал. Гвюдрун не спрашивала. А Рагнар молчал.
- Я вышел из бара и направился к выходу, - заговорил он наконец. – Я увидел, как зрители выходят. Хейдар выходил одним из последних. Это можно было предвидеть. Теперь я понимаю, что иначе и быть не могло. Он любил музыку, а значит, должен был досидеть до титров. На финальных титрах всегда хорошая музыка. Иногда – лучшая. Кстати, нас это тоже роднило. Я всегда дожидаюсь самого конца титров, когда мелькает значок киностудии. Самая лучшая часть саундтрека остаётся напоследок. Как сладкое. Плохо только, что зрители срываются с мест и мешают сосредоточиться. Это выдаёт дилетанта; настоящий киноман так не поступит. Титры – это финальный аккорд, обидно, что никто этого не понимает.
- Что произошло дальше? – голос Хлинурна просел.
Нет, я не хочу слышать, как это случилось, слишком мерзко, подумала Гвюдрун.
Порыв ветра, взмётывающий обесцвеченные, склизкие листья, по которым катком прошлась поздняя осень. Чёрные силуэты деревьев вдали. Отведённый в сторону локоть бронзового виолончелиста.
- А дальше… - Рагнар стыдливо обхватил себя руками за плечи и качнулся вперёд-назад. – Я… я хотел последовать за ним…
Пауза вытягивала из них, из всех троих, нервы.
- И мне стало страшно. Поэтому я развернулся и убежал.
- Что? – разочарованно выплюнула Гвюдрун.
- Что? – потрясённо спросил Хлинурн.
- А что? – обеспокоенно заёрзал Рагнар.
- Расскажите подробнее, что произошло в тот миг, когда вы его увидели выходящим из кинотеатра.
Рагнар кивнул с видом прилежного ученика.
- Я собрался с духом. Ведь теперь я не отвлекал его от его дел. Против ожиданий я узнал его сразу, даже издали. Я уже сделал к нему несколько шагов, как вдруг мне стало страшно.
- Чего вы испугались? Себя? Своих намерений? Его?
- Не могу объяснить. Пришло отрезвление, наверное. Мне стало не по себе. Как заморозило на месте. Я помню, что подумал: надо убраться отсюда, уже поздно, что я вообще здесь делаю? Поговорить с ним? Какая чушь, с чего ему меня слушать?! Мы никогда с ним не разговаривали. Он никогда не смотрел в мою сторону, а я никогда не интересовался его делами.
- Вы знали, что он подумывал завязать с IT-технологиями и заниматься только звукооператорской работой? Как и раньше тусоваться на уличных концертах и выступлениях в барах? Что ему не нужна была по большому счёту работа в той фирме?
- Я же говорю: мы с ним не общались! – в отчаянье простонал Рагнар.
- И вас это не задевало? Он же был по сравнению с вами ничтожество. Он не входил в число лучших студентов, он был лентяем, необязательным и легкомысленным. Он мог проспать на экзамен. Он был готов бросить учёбу и сидеть за микшерским пультом на задворках крохотного бара - и получать от этого кайф. Вот каков был предел его мечтаний. Вы же презирали Хейдара, разве не так?
- Я не… Мне… - ошеломленно забормотал Рагнар.
- Вы наверняка с пятого класса знали, чем хотите заниматься. Редкая целеустремленность. Вы были первым среди студентов. Вы знали цену работе в такой компании, как эта. Вам не нужно было объяснять, что они ведут такой жёсткий отбор, потому что их стажёры с вероятностью девяносто девять процентов становятся их сотрудниками. Разве вам было всё равно? Вам не хотелось попасть в число избранных?
- Хотелось, - прошептал Рагнар.
- И вы выложились, как только могли, чтобы стать одним из них?
- Я всегда выкладывался на сто пятьдесят процентов.
- И вы бы сделали всё, что в ваших силах, чтобы добиться своей цели?
- Я сделал, но…
- Что вы подумали, когда узнали, что этот лентяй и гуляка обошёл вас на повороте? Что он – он, которому наплевать на результаты! - получит то, о чём мечтали вы?
- Что это несправедливо… - ещё тише прошелестел Рагнар.
- Накануне вам дала отставку девушка. За месяц до того вы потеряли работу – третью по счёту за год. Вы жили с сестрой, часто за её счёт, ютились в маленькой комнате. Она ведь давала вам деньги? И вы хотите нас уверить, что не возлагали надежды на результаты конкурса? Конкурса, который дал бы вам высокооплачиваемую работу в Штатах, статус победителя, переезд в другую страну? Перед вами открывались перспективы, от которых захватывало дух, – и это увёл у вас перед носом человек, который и так имел всё – любовь окружающих, какой-никакой стабильный доход, симпатичных подружек – и не ценил того, что имел? Или вам не хотелось выбраться из болота, в которое превращалась ваша жизнь?
Рагнар вжался в стул.
- Вы приехали к его дому, последовали за ним до кинотеатра, прождали его полтора часа в баре напротив – и вы не подошли к нему?
- Нет!
- Вы потратили несколько часов только на то, чтобы прийти к жалкому выводу, что он победитель, а вы побеждённый и вам не о чем разговаривать? Послушайте, Рагнар… Вы прекрасно понимаете, что никто не поверит вашей версии, а вам самому будет легче жить, если вы дадите его родителям шанс узнать, где его тело. Мы верим, что это было непредумышленно. Вы не хотели его убивать. Вы и вправду хотели только поговорить.
- Перестаньте! – неожиданно завопил Рагнар. Обхватил голову руками, зажал уши, зажмурился. Скрючился в три погибели.
Хлинур скользнул ящерицей на пол, присел возле Рагнара, заглянул ему в лицо и продолжал чеканить: - Чем закончился ваш разговор? Что произошло?
- Мне утром надо было вставать… вставать рано, погода дрянная… - забормотал Рагнар. – Слякоть несколько дней подряд… Я рано ложусь спать. В десять-одиннадцать я уже ложился спать. Сейчас я ложусь в семь-восемь. Но, по правде говоря, основная мысль была: мне надо убираться отсюда. В тот вечер я так и не подошёл к Хейдару. Я не презирал его, это неправда. Он не существовал для меня, вот и всё. Да, возможно, я иногда и смотрел на него снисходительно, но я не воспринимал его как врага. Он был из другого теста. Он был мне неинтересен. Но я не испытывал к нему дурных чувств. Возможно, если бы мне довелось с ним поближе пообщаться, он бы мне даже понравился. Когда он вышел из кинотеатра, я сделал всего два шага к нему - и мне стало не по себе. Показалось, что на меня все смотрят. Что в темноте притаились тысячи злорадствующих зрителей, которые накинутся на меня с хохотом, будут тыкать пальцами и хохотать надо мной. Мне нестерпимо захотелось бежать прочь, куда глаза глядят. Я ощутил угрозу. Все вокруг хотели, чтобы я ушёл, исчез. Стало так холодно! Я помыслить не мог, что подойду, тогда они примутся мучить меня. Я хотел кинуться к своей машине, но не смог сделать и шага - она была метрах в ста от меня, в темноте. Мне было не пересилить себя. Ноги стали как ватные. Подкосились, как только я представил, что шагну в эту темноту или двинусь к Хейдару. Из последних сил я развернулся - и бегом назад в бар.
- В бар? – синхронно переспросили Гвюдрун и Хлинур.
- Да, мне показалось отчего-то, что там самое безопасное место.
- А наутро Хейдар исчез.
Рагнар покорно кивнул.
- Вы ни слова никому не сказали, что были последним человеком, видевшим его живым и невредимым.
- Я даже не знал об этом. Наутро мне было стыдно за то, что я поехал за ним. Утром вещи видятся иначе. Такими, каковы есть; я понимал, как глупо бы выглядел со своими откровениями, каким идиотизмом с моей стороны было вообразить, что нас что-то связывает.
- Так что же произошло? Почему вы не рассказали о том, что видели, когда до вас дошли-таки слухи о его исчезновении? Почему не отправились на стажировку?
Рагнар вдруг рассыпался мелким кашляющим смешком.
- Потому что в тот момент у меня началась депрессия. Вы же, наверное, уже знаете. Разве вы не знаете? В самом деле не знаете?.. Странно, вы же из полиции… И я уже десять минут пытаюсь вам сказать. У меня шизофрения.

- Я узнал о том, что Хейдар сорвал джек-пот, это так, - говорил Рагнар. - Но это было уже неважно. Меня целиком занимала другая проблема. За пару месяцев до того я прошёл обследование. У знакомого врача. Вернее, у знакомого Лисы. Меня беспокоил упадок сил. Я никак не мог сосредоточиться. Головные боли. Бессонница ночью, сонливость днем. Постоянная тревога – а потом вялость. А бывало, мир вокруг меня начинал крутиться на бешеной скорости. Я пытался сконцентрироваться на учёбе и работе, днём и ночью, но никак не мог сосредоточиться. Мысли уходили в песок. Я пытался их удержать, а они не давались. Врач сообщил мне диагноз. Это было так… неожиданно…
Сцена с Ирис в самом деле получилась тягостной. Мне она нравилась. По-настоящему нравилась. И всё же я воспринял расставание с облегчением. Было бы нестерпимо думать, что она встречается со мной из жалости. Да в тот момент мне было уже не до того… Всё к лучшему. У нас даже секса как такового не было.
- Вы пытались покончить с собой.
Рагнар кивнул понимающе: – Лиса вам сказала?
- Нет, другой человек. Лиса скрывала случившееся ото всех ваших знакомых, сколько можно было, так?
- Я ей очень благодарен. Лиса хорошая медсестра, она сделала всё, что нужно. Потом устроила к доктору Гимли. Мне было уже не до радостей и проблем Хейдара, понимаете? Почему я должен был волноваться о незнакомом мне фактически человеке? Нас ничего не связывало, с какой стати мне думать о его исчезновении, когда приходилось решать свои проблемы? Я попал в черный тоннель.
- Поэтому Лиса и не захотела с вами дальше жить?
- Она поддерживала меня первое время, но после последней попытки…
- Последней? Так сколько же их всего было?
- Около четырёх или пяти… В последний раз она пришла домой раньше, чем я ожидал. С ней был её друг, у них были планы на вечер. Я не давал ей вызвать скорую. Перевернул стол, выхватил телефон… Её друг попытался меня скрутить… Кажется, ему досталось, так неудобно. После этого она согласилась, что мне будет лучше в клинике, что я не могу жить дальше с ней. Я её не виню. Сцена тогда и впрямь вышла ужасная. У меня начались судороги… Его ботинки в луже рвоты, запах дерьма… Какие-то осколки на полу, я пытался ими перерезать горло, так она говорит, хотя я уже не очень помню… Меня вырубало от таблеток, она била меня по щекам и тащила в ванную… Её приятель звонил в скорую… Я был зол, что мне не дают права распоряжаться собой. Мы с сестрой орали друг на друга… Лиса вскоре после этого рассталась со своим другом. Потом, когда она навещала меня в больнице, я всё еще был обижен. Отказывался с ней разговаривать, а если разговаривал, то обвинял… У неё сдали нервы, я её понимаю. Сейчас у меня ремиссия.
- Почему вы пытались покончить с собой?
- Потому что всё вокруг было темно. Солнца не было. Смысла не было.
- А вот в Штатах оно было, - не стерпел Хлинур.
- Какая разница, в Штатах или здесь… Оно отказывалось светить мне, неважно, на какой широте… Когда мне предложили контракт, я даже не стал читать письмо до конца.
- Вы не поехали.
- Нет. Я не хотел оставаться даже на той работе, которая у меня была, не то что браться за новую. Мне хотелось побыть наедине с собой.
- Можете не сомневаться, мы проверим ваши слова.
- Насчёт врача?
- Насчёт бара.
- Всего хорошего, - апатично кивнул Рагнар. – Идите. Мне пора принимать таблетки.


Раньше его это беспокоило – нежелание спускаться. Ему доводилось слышать о таком. Якобы те, кто слишком часто слушают звёзды, в итоге уходят за грань. Он не знал, что это означает, но думал, что это что-то плохое.
Наверное, он ошибался.
Память становилась другой. Она оставалась надёжной, сохраняла каждую прожилку на каждом листе, встретившемся ему по пути. Она не подводила, не расплывалась. Но оказалось, что её можно отодвинуть; хочешь – пользуйся её содержимым, бери, что нужно; хочешь – задёрни завесу и сохранённое не будет тебя обременять. И он стал понимать, что надобности в большинстве отложенных воспоминаний нет. Зачем они? Есть только то, что перед его глазами. Накопленное же пригодится, если нужно оценить уровень опасности или быстро найти выход, да и то в таких случаях он полагался на чутьё. Память превратилась в забаву – как кость у воронов. Можно притворяться, что не помнишь, что всё, что осталось за спиной, утонуло в ничто, а потом резко распахнуть невидимую дверцу в голове – и вот они, на ладони, все детали. Посмотреть на них, дивясь, - и вновь запрятал. Разве ему не хватает того, что окружает его? Ему не хватает сил объять видимое и осязаемое. К чему же ещё и картинки, которые живут только в голове?
Он делал ошибки. Пытался управляться с тем и другим сразу. Не слушал голос. Не надо было пугаться этого влечения, это затягивающей воронки. Правильно было оставаться здесь, а не бросаться прочь от завораживающих гор. Правильно было слушать облака и двигаться им в такт, а не пытаться удерживать на языке слова, которые больше не были его. Он позволил им уйти, и теперь внутри жила только тишина.
Здесь не было отвратительной пестроты огней, что повергала его в беспокойство и бегство. Здесь была ночь, как она есть. Её не съедал едкий фальшивый свет. В городах не осталось ночи, её раздробило досадное мельтешение разноцветных огней, создающих поддельное небо. А когда нет ночи, нет вечности. Здесь же он сплавлялся с вечностью воедино - всё крепче. Она звала его - и он привык к тому, что является её частью, песчинкой, уносимой рекой.
Он наблюдал за животными, которые не могли себе представить другого дома. Они были понятны: ели, когда испытывали такую потребность, спали, когда наступал час, бежали от опасности, если чувствовали её приближение. Их не смущал ветер и они не считали дождь бедой. Разве это не естественно? Важно идти в такт тому, как вздымается грудь вселенной. Почувствовать её пульс. Замедлить себя до её ритма. Только тогда всё обретает смысл и видится в истинном свете. Раствориться. Перестать обгонять. Смириться, что ты часть. Лечь на поток времени и смотреть на галактики над тобой. Бесконечно много несделанного, неуслышанного, непознанного, того, что требует сосредоточения, прислушивания, прикосновения. Замереть, приложить ладонь, погрузиться в тишину и застыть до тех пор, пока не придёт понимание и постижение.
Каждое такое погружение длилось всё дольше. Ему всё меньше хотелось выныривать на поверхность. Однажды, возможно, наступит ночь, когда он не захочет больше спускаться, когда ему захочется поменять местами отражение и предмет, и остаться на вершине, а не внизу. Ему больше не хотелось бежать за сменой дня и ночи, которая отвлекала от любования красотой и нарушала покой. Уйти за грань, что отделяет суету от совершенства.
Только вот где она, эта грань?

Среди шороха льда и грохота ручьев жил голос.
Сперва он думал, что это голос ближайших соседей, подающих ему знак. Потом он уяснил, что голос усиливается, когда он уходит дальше от прилива мчащихся мимо теней. Этот голос звучал из пробивающего толщу земли ростка. Из биения рыбьего хвоста о течение. Из темных рваных туч.
Впервые он различил его на севере. За шеренгой деревьев возвышались горы. Неприступные, гипнотизирующие. Тогда он и понял, что там живёт владыка снегов и повелитель туманов, низводящий их по своему произволу вниз. Он стоял на обочине дороги, запрокинув голову, не обращая внимания на проезжавшие за его спиной машины. В нём что-то изменилось. А ещё что-то случилось с глазами. Как в те разы, когда он слишком долго задерживался на краю ночи и рассвета и вынужден был взглянуть в лицо дню или бросал взгляд на прыгающие искусственные картинки. В глазах появилось жжение, которое заставляло тереть их в тщетной попытке избавиться от непонятного раздражения. Для избавления требовалось нечто очень простое, но вот что? Это ощущение зарождалось не на растревоженной враждебным светом сетчатке, а где-то в груди и требовало выхода.
Вначале непонятное притяжение было сродни тому влечению, что он испытывал к другим, таким же, как он. Потом оно видоизменилось. Стало властным, многократно превосходящим по силе тягу к похожим на него. Он помнил, как вонзают гарпун в плоть китов; то же самое происходило и с ним. Туда, под ребра, чуть выше солнечного сплетения, ему вонзили зазубренный гарпун, с которого было не соскользнуть. Его притягивал невидимый охотник.
Это не вызывало страха; напротив, крепла уверенность, что так и должно быть. Он чувствовал, что находится там, где находится, именно потому, что всегда знал: голос живёт здесь. И наконец его за это постоянство приметили и позвали. Голос напоминал ему нечто, существовавшее ещё за той, предыдущей гранью; нечто, о чём он некогда знал. Даже было специальное слово. Или совокупность слов. Они равны были стуку капли, срывающейся с края скального уступа, разворачивающейся, утончающейся, тысячи раз меняющей свою форму, принимающей в себя все цвета и отражения сотен предметов и явлений, робко касающейся недвижимой поверхности, получающей позволение влиться в неё; капли, срастающейся с миллионами уже достигшими своей целей сородичами. Их прихотливая неуловимость была схожа с трепетом на ветру тончайших ворсинок чаячьего пуха – медленно разворачивающегося белого паруса на воздушном потоке. Они обозначали то же, что вкладывали в свой зов сотни таких, как он. Он не помнил значения и звучания этих слов, а если и наталкивался на них, то они не находили сцепления с его восприятием, обрушивались на землю. В нём не было чего-то, что подхватило бы их. Он напрягал слух, силился проникнуть под их оболочку, но, казалось, что они созданы из другого материала, предназначены для другого употребления и должны впитываться в слушающего как-то иначе, не через уши, не через глаза, не через поры кожи. Эти слова состояли не только из звуков; к ним примешивалось нечто ещё. Сила.
Иногда его не трогала их неприступность, иногда же она повергала в недоумение, иногда раздражала и вызывала гнев. Он умел схватывать малейшие детали и ловил признаки того, что другие находили в них сердцевину. Она не давалась только таким, как он, и парящим над землей птицам.
Поскольку он давно не любил слова, даже понятные, то редко тосковал по ним. Его слух перестал останавливаться на них, также как язык перестал выделять оттенки вкуса. Они ещё бродили под его кожей, но он уже научился сокращать время их посредничества. У него были все причины не доверять им. Он помнил, что раньше говорил иначе, и тогда те же самые вещи имели другую форму и звучание, мысль билась в жёсткой сетке негибких и сухих определений. После пришли новые слова, и оказалось, что раньше он скользил по поверхности, а можно войти глубже в ту же многократно испытанную реку. С тех пор он накрепко уяснил, что видимость дна – только видимость, дающая лишь слабое представлении о настоящей глубине. А если так, значит, к тому, что слетает с губ, следует относиться с недоверием.
После того как он перестал цепляться за них и оставил попытки раскусить скрывавшееся под скорлупой содержимое, он и обнаружил, что есть другой путь, которого он раньше не замечал. Голос, который бессловесно руководил им, был схож с голосом танцующих китов и поющих звёзд, но был могущественнее. Он вызывал внутри нечто, заставляющее кричать и падать. В нём была вся широта долин. Весь охват ночного купола неба. В нём было что-то, столь же далёкое от лежащих внизу селений и их обитателей, как и в гневных тенях, скользящих по рукавам сандюра. Голос, который был слышен в натиске океана, в разлёте облаков. За ним следовали послушно косяки рыб, находившие путь через многие мили. Он знал, что этот голос другой породы, чем многое из видимого вокруг. И вместе с тем ему следует повиноваться.
Как ветру или льду.


- Добрый день, - смущённо проговорили в трубке.
Хлинур вежливо поздоровался. Голоса звонившего он не узнал.
- Это Томас. Томас Торкельссон, - поняв его затруднение, пояснил собеседник.
- Я вас слушаяю.
Пауза. Томас подбирал слова. Потом смущённо начал: - Извините. Мне совестно. Я не должен был вас так встречать. Повёл себя как свинья.
Хлинур был с ним полностью согласен, но для проформы возразил: - Естественная реакция, ничего удивительного. Мы действительно очень часто вас беспокоили.
- Не в этом дело. С того самого дня, как мы с вами так неудачно встретились, я покоя себе не нахожу. Я должен был с вами по-человечески поговорить.
Снова пауза.
- У меня сын. Жена. Семья. Работа. У меня всё так хорошо, что впору пугаться. Потом я поехал домой и не мог уснуть. Проворочался всю ночь. Ваше появление всё равно что болячку сковырнуло.
- Время для вас было непростое, - поддакнул Хлинур.
- Нет. Я испугался, что придётся заново всё вспоминать. Мне его очень не хватало. Смешно, если подумать. В беседах с полицией я старался об этом не распространяться. Никто из ваших не верил, что можно быть в таких хороших отношениях с бывшим своей девушки. Но девушки - это девушки. Сами знаете, часто бывает так, что они приходят и уходят, девушку можно уступить, а дружба – это другое… Мы не были лучшими друзьями, я бы посмеялся, предположи кто такое, и всё же… Образовалась прореха какая-то… Я ловил себя на том, что мне хочется посидеть с ним, как раньше. Что если у меня неприятности, поганое настроение, хандра – рука так сама и тянется к телефону, чтобы набрать его номер.
Томас запнулся, видимо, хорошо сознавая, что его слова могут показаться слишком мелодраматичными.
- Только полтора года назад я стал избавляться от этой привычки – привычки на автомате думать: «А неплохо бы позвонить Хейдару, потрепаться, куда-нибудь сгонять».
Хлинур кивнул, будто Томас мог увидеть его.
- И тут - вы…
Они оба помолчали.
- У вас был такой друг?
- Пожалуй, да, - подумав, признал Хлинур. Валди-открывашка. Так его прозвали за дар получать приглашение в любой дом. В отличие от Хейдара он был молчаливым интровертом, только вот молчать рядом с ним было так же комфортно, как и говорить. Если рядом молчаливо сопел Валди, вещи твёрдо стояли на своих местах, всё было очень определённо и просто.
- Вы уж извините, - повторил ещё раз Томас и повесил трубку.

Над долиной плыл Запах.
Что ж, не так далеко. Скорость, в которой их никому не превзойти. Гряда камней. Полоса кустарника. Вниз по лугу, скатываясь по скользкой траве. Через сандюр. Вброд по колено, против мелкой ряби. На другой склон. Вверх по холму. А затем – осторожность. Вдруг приманка?.. Проще и надежнее следовать за тем, кого выбрал сам, чем доверять пришедшему со стороны запаху. Два шага вперёд. Остановка, к земле. Прислушаться. Взвесить.
Пар курился тонкой струйкой над землей. По траве стелились овечьи кишки.
Он обернулся на своего спутника. Взгляд на взгляд.
Шаг, другой вдоль тёплой петли. Клочья шерсти.
Он увидел её в следующую секунду – распластавшуюся в настороженном ожидании фигурку. Белый свитер в разводах вулканической пыли, раструбы светлых джинсов обтрепаны.
- Мы с восточного склона, - сказал он.
Она свернула шею редко вздрагивающей овце. Посмотрела на них. Принюхалась. Настороженность спала. Чувство, что разворачивалось в ней, не лгало. Чувство, которое всегда подсказывает, где таится такой же, как ты.
- О том, что ты делаешь, говорят.
Не зря живущие в посёлках были так взбудоражены и принялись сновать разом по горам.
Она посмотрела на его спутника, и в повороте её головы он прочитал ответ на ещё незаданный вопрос.
Кровь брызнула вверх – парение густых алых капель, рвущихся прочь от земли, Застыла. Разбрелась каплями по траве и камням. Ошмётки мхов и брусничника разлетелись на четыре стороны света, ввинчиваясь в север, юг, восток, запад. Алые метеориты, бегущие прочь от удара. От тяжёлой волны крика, вдавливающего в землю, сбило верхушки былинок, шарахнулись дремавшие на склоне овцы, заметалось нервно эхо. Пронзительный звук хлестал о скалы, прочерчивая в них будущие трещины.
Оставшийся лежать остерегался поднять голову.
- Как?
- До того. До того, как я уезжал.
Голос его говорит о большем, чем слова. Как всегда. Из каждой ноты можно составить сагу - сагу о попытке сделать расколотое целым. И это было не всё. Чутьё подсказывало: что-то ещё не так.
- В Копенгагене… Меня видели.
- Копенгаген? Ты ехал в Оденсе!
Он это знал. Город это всегда плохо. Разве он не знал? Стоит там оказаться – и вещи выходят из-под контроля.
Он обернулся к ней. У неё волосы цвета дня. Гибкая, подвижная. Противоположного пола. А ещё в ней есть то, что не бывает обычно у таких, впервые пришедших: она смотрит вдаль, и в глазах у неё прощание с долинами. От её светлых волос идёт странный запах, перебивающий запах вереска и крови. Этот запах не просто въелся в неё снаружи, он проник вовнутрь. Поселил в ней странную, но знакомую ему тишину, сделал взгляд убегающим кверху. Аромат виноградных гроздьев. Непривычный и будто давно-давно знакомый, будто именно так благоухал снег на вершинах.
- Я не хочу спускаться. Я хочу выше, - проговорила она.
Его спутник, успокоившись, мирно пробежался пальцами по хребту животного, облизал сочившийся из раздавленной овечьей головы мозг и кровь. Послушно замер – присел на корточки и застыл выжидающей хищной птицей на валуне. Он бесстрастно наблюдал за тем, как две особи растянулись на пыльном бархате укутавшего лаву мха. Стежки нового клича, сшивающие их вместе, говорили ему: они уйдут, оставив его на холме. Это самозабвенное, уверенное до яростности совокупление тому доказательство.
Пойдём за горизонт, ты и я. Мы оба одной породы, из тех, кто желает заглянуть за кромку тумана. Больше не нужно возвращаться.
В зрачках неподвижного стража, на лицо которого спадали сливочно-белые пряди, две тени на фоне светлого неба сошлись в одну. Крошилась лава. Пели звёзды. А ветер всё так же спешил, сбиваясь с ног, через весь остров.


- А на хрена вы меня искали? – огрызнулся Торстейн. Он был необычайно доволен собой и пренебрежительно отмахивался, когда его пытались мягко укорять.
- Ты никого не предупредил!
Гвюдрун стояла в дверях, наблюдая за тем, как мама и сестра хлопочут вокруг деда, вернувшегося со своего пешего путешествия на дальний хутор. Она примчалась сюда, как только смогла. Сестра приехала сразу же после маминого звонка. Родители провели сутки без сна, Аусдис наводила панику и требовала объявить деда в национальный розыск.
Голубой кофейник насмешливо, как маленькой дурочке, улыбался Гвюдрун с подоконника. Она подошла и потрогала его за носик. Бок нагрет солнышком. Забавно, за столько лет она впервые к нему прикоснулась.
- Ещё чего! Я не маленький, чтоб за мной ходила нянька. Никому я не обязан отчитываться!
- А подумать о том, что о тебе волнуются?
- И что обо мне волноваться? Что помер? Так конца света от этого не случилось бы. Какая разница, где б помер. Не собираюсь я отчитываться.
На третьи сутки его, довольного, румяного, привёз домой сын фермера с дальнего хутора. Фермер приходился Торстейнну приятелем. В молодости они вместе работали и развлекались.
- Мы вовсе не требуем от тебя отчёта. Но ведь ты мог сказать мне или маме. Мы отвезли бы на машине. Дедушка, ну как ты мог!
- Я всю жизнь путешествовал через эту пустошь, ещё до того, как все обзавелись машинами. Пешком или на лошади, без ваших дерьмовых машин и вашей хреновой помощи. Ну да, я вышел на выгон, глянул в сторону хутора Хидди и сообразил: эх, вот так и помру, если буду откладывать со дня на день, на потом. Раз решил – надо сразу идти. И прекрасно дошёл, между прочим, это у тебя одышка, стоит тебе дойти от дома до магазина. Так что не учи меня жить. Нет уж, я буду ходить и работать до тех пор, пока у меня шевелятся руки и ноги. Или ты хочешь меня усадить в кресло, накрыть пледом и запретить двигаться? Подносить мне ложечку ко рту? Нет, я хочу умереть за работой, потому что сидеть взаперти и дрыгаться в кресле-качалке – это уже не жизнь.
- Никто не…
- Не будь дурой, подумай, что ты такое говоришь! Мы с Хидди не виделись пятнадцать лет. Эх, когда нам было по двадцать, никто не смог с нами сравниться на танцплощадке. Все девушки были наши. Такие, как вы, наряжались в лучшие свои платья, чтоб только поплясать с нами. Так и лезли на глаза. Могу я вспомнить те времена со своим другом без вашего квохтанья? Завтра-послезавтра у меня посиделки с самим Творцом, а ты всё о своём! Вот ведь глупая женщина! Нет уж, позволь мне насладиться всем, чем можно, сполна!
- Да, дедушка, разумеется, воспоминания – это хорошо, но…
- Вот-вот, все боятся воспоминаний… На самом деле отчего? Потому что боятся обнаружить, сколько воды с тех пор утекло.
Аусдис гнала машину как сумасшедшая. Бранилась по-своему – перемежая слова ахами и охами, бисерно, воркующе. На заднем сидении Туми уткнулся в комиксы. Она периодически оборачивалась к нему и, не меняя тона, интересовалась: «Пить не хочешь? Тебя не укачивает? Сразу скажи, если почувствуешь, что укачивает». Ах, что бы было, если бы дедушку хватил удар на перевале. Ах, да ведь надо было подумать о сердце. Какое сердце, у него оно лучше нашего работает. Всё равно негоже, силы у него могли кончиться, Дождь просыпался из сизых туч, оставлял на стекле дверцы царапины, из которых сочилось ослепительное солнце. Диса возмущалась в голос. Гвюдрун ей не возражала, потому что тогда пришлось бы с ней говорить, а Гвюдрун было лень. Она была обижена на весь свет и разочарована.
Благодаря тому, что ещё в начале расследования полицейские беседовали с сотрудниками отеля и протоколы сохранились, им с Хлинуром удалось совершить невозможное – разыскать девочку-барменшу, которая работала в «Рэдиссоне» в тот день, когда пропал Хейдар. Теперь она занимала хорошую должность в банке. Они прочли её показания, плюс она и сама помнила ту осень – ещё бы, полицейские чуть ли не сразу же нагрянули с расспросами, об этом долго судачили среди персонала. В тот вечер в баре было немного посетителей. Один из них провёл за стойкой несколько часов. Выходил на несколько минут, а потом вернулся. Смотрелся он жалко, поэтому она помогла ему вызвать такси. Всего-то стопка водки, а состояние, будто сутки не отрывался от бутылки. Основательно раскис, пришёл в очень мрачное расположение духа, порывался плакаться ей в жилетку, жалел себя и повторял о том, что ему надо выбраться из тоннеля на солнце, которое его не понимает. Барменша облегчённо вздохнула, когда клиент сел в такси. Свершилось ещё одно чудо, потому что они отыскали таксиста, который вёз Рагнара домой и сдал его с рук на руки Лисе. Таксист был знаком девушке из бара – они болтали несколько раз, когда он заезжал к ним с той же миссией. Он до сих пор занимался извозом. У Рагнара Ауртнарссона, таким образом, оказалось алиби на всю ночь, не считая десяти минут, за которые он не успел бы ни убить, ни избавиться от тела. Хлинур пытался совершить невозможное и доказать, что за это время можно набросить на шею человека удавку, задушить его, запихать труп в багажник и запереть машину, а потом рысцой вернуться в бар. Все расчёты показали, что на то не хватило бы и четверти часа.
Они заставили Рагнара приехать в участок ещё несколько раз. Гвюдрун испытала угрызения совести и бурчала, что они спровоцируют у Рагнара рецидив, но Хлинуру как вожжа под хвост попала. Он давил на подозреваемого с несвойственной ему жёсткостью «Мне наплевать на его рецидивы! – шипел он, оставаясь с Гвюдрун наедине. - Я не верю, что он его не убивал. Он мог спрятать тело в багажнике и потом от него избавиться, вот откуда попытки самоубийства. Что ты скажешь о чувстве вины?»
Гвюдрун возражала, что для желания полезть в петлю хватает и других причин.
«Хороши же мы были в глазах этой компьютерной фирмы, - брюзжал Хлинур, перенося своё раздражение и всё и вся вокруг. – Один исландец как в воду канул, у второго поехала крыша… Вот это имидж! Могу поспорить, они после этого зареклись иметь с нами дело». Он дошёл до того, что рвался обыскать подвалы дома Лисы, и Гвюдрун недоумевала, что на него нашло.
Сдался он только тогда, когда эксперты проверили машину Рагнара. Буквально каждую пылинку в салоне и в багажнике рассмотрели. Рагнар ездил на ней же – в те редкие моменты, когда испытывал желание выбраться из дома.
«Вы ему завидовали», - давил Хлинур. Рагнар понуро молчал, а потом что-то пробормотал под нос. «Что?» – переспросил Хлинур. Рагнар пробормотал чуть громче: «Он мёртв, а я жив. Чему здесь завидовать?»
Хлинур кинулся на него, схватил за грудки и начал кричать.
Он кричал, что Рагнар пудрит им мозги, что Рагнар посодействовал тому, чтобы Хейдар попал в число мёртвых, что они докопаются до истины и поймут, как ему удалось это провернуть. Что человеческая жизнь это не пуговица, и плевать, какие у убийцы были мотивы и медицинские оправдания. Кричал до тех пор, пока Гвюдрун не дёрнула его что есть силы за локоть, выпихнула из кабинета и сказала, что это он, а не Рагнар, ведёт себя как шизофреник.

Тем же вечером Хлинур зашёл в бар, слово за слово сцепился с мужиком, сидящим рядом с ним за стойкой, и обхамил его с леденящим душу хладнокровием. Мужик уже начал обиженно подниматься на ноги, когда Хлинур врезал ему в челюсть. Тот покачнулся, едва не рухнул на стойку, но удержался на ногах и нанёс ответный удар, рассёкший Хлинуру скулу и губу. Хлынула кровь.
Они сцепились и покатились по полу. Их разняли ещё до того, как приехала полиция.

Гвюдрун для порядка проверила всё, что имело отношение к Томасу и Аусте, но пришлось признать: не было драматичного треугольника с шекспировскими страстями. Были трое студентов, которые не усложняли простые вещи. Хейдар Эгильссон умел прощать девушек, которые его бросали, выручать их в сложных ситуациях и даже дружить с приятелем, который увёл у него возлюбленную. Учился спустя рукава, хотя был способен на большее, легко относился к жизни, был, по-видимому, счастлив, занимаясь любимым делом. И даже умел хранить тайну, если эта тайна касалась другого человека. Гвюдрун почему-то было приятно, что он не способен был на насилие. Никто не хотел его смерти, и не было ни одной причины его убивать. Они оказались там же, откуда начали шесть лет назад.
Оказываясь с Хлинуром в одной машине, она хмуро молчала, да и он не испытывал желания разговаривать. Вместо этого они разглядывали улицы. Улицы, по которым ходят десятки людей, ни об одном из которых они ничего не знают наверняка.
«Никто из нас не знает правды о чужой жизни, - мрачно думала Гвюдрун. - И никто из нас никогда не знает правды об их смерти. Ничегошеньки-то мы о них не знаем: ни того, как они живут, ни того, как умирают». Ни как они исчезают.
Каждый имел причину исчезнуть. Дедушка Торстейнн – чтобы хоть на миг прикоснуться к молодости. Стефан – чтобы не встречаться больше с теми, с кем не хотел встречаться. Так бывает. Хейдар – по ему одному ведомой причине. Люди оставляют нас с нашими вопросами и с нашей болью. Как бы мы ни просили их вернуться. И только наивная Аусдис может требовать, чтобы они давали нам в этом отчёт.

Хейдар повертел использованный билет в руках и сунул его в карман. На улице царила непроглядная ночь, и он прибавил шаг – слишком лёгкая куртка была плохим выбором. Он направился прямиком к машине.
На миг ему показалось, что за ним кто-то идёт – шагов он не слышал, но снова воскресло знакомое чувство, что за ним наблюдают. То самое чувство, что появилось ещё в середине сентября. Между лопатками неприятно свербело. Хейдар засомневался: обернуться и сказать что-то резкое или вырулить на свет? Он пару раз оглянулся, но ничего не заметил. Засунул руки в карманы, съёжился и пошёл дальше.
Шагов или пыхтения, какое бывает, если за тобой тащится какой-нибудь тип, не слышно, но ощущение, будто тебе смотрят в спину, не исчезало. Завтра надо будет позвонить Оули и спросить, как там у него дела. А на сегодня – увлекательное путешествие по секретам скачанной программы. Во сколько ему завтра вставать?..
Вроде даже потеплело. Стало как-токомфортнее. Или ветер стих? Нет, вот новый порыв. Он приостановился, отворачивая от него лицо, и неожиданно сообразил, что изменилось: ощущение, что за ним наблюдают, пропало. Конечно, всё он себе нафантазировал. Хейдар сунул руку в карман, собираясь достать и включить телефон, - и едва не налетел на кого-то.
Прямо перед ним стоял невысокий незнакомец.
- Сорри, - извинился Хейдар.
- Хай, - сказал незнакомец. И дружелюбно ему улыбнулся. Как ни абсурдно это звучало, но Хейдару показалось, что он пытается произвести на него хорошее впечатление.
- Эй… Ты был в кинотеатре, - сообразил Хейдар, но замолк.
Существо, которое стояло перед ним, не было человеком. Как ни странно, его это не испугало – существо заговорило, и звучание этого голоса убедило Хейдара, что беспокоиться ему не о чем. Слова обхватывали журчащим потоком и, убаюкивая, уносили с собой. За этими словами было легко идти, не замечая расстояний и холода. Их хотелось поймать в тенёта слуха, заново попробовать на вкус. Протянуть бы руку и убедиться, что он не спит. Только вот источник этой загадки всё время отступает, стоит сделать шаг – и тот оказывается ещё чуть дальше, а улицы убегают прочь. Под ногами хрустел иней.
Когда они остановились, Хейдар с изумлением обнаружил, что дома остались внизу, вокруг - почти голые кусты и странная тишина.
– Чего ты хочешь? У меня только две тысячи.


- Хлинур… Что у нас ближе всего к стоянке?
Он посмотрел на часы. Почти полночь. Телефонный звонок раздался, когда он уже задремал. Закрыл глаза. В заполнившей голову пустоте одиноко плавали обломки сновидения.
- Отель, - хрипло пробормотал он, упираясь босыми пятками в неверный пол. Почему-то понадеялся, что она сейчас положит трубку.
- Нет, подумай.
У неё был такой упавший голос, что он даже сквозь сонливую одурь не на шутку встревожился.
- Не знаю.
- Учебные корпуса, Хлинур! Университет! Вот почему Хейдар Эгильссон не пошёл на стоянку. Вот почему он не подошёл к своей машине. Он пересёк парковку, перешёл дорогу и двинулся в сторону учебных корпусов. Господи, какие мы глупые! Как можно было не заметить очевидного!
- Ээ… Корпуса. Да. Хорошо… - он ещё упрямо цеплялся за последние тающие образы.
Зелёные папоротники, перестановка в офисе, производство йогурта… Какая между фрагментами сновидений была связь? Ведь была же, и такая логичная… Если бы только не голос, что бурит его сознание, он бы прихлопнул суть сна, как зазевавшуюся бабочку.
Он сдался. - Пока что не вижу, что нам это даёт?
- С кем логичнее всего встречаться возле университета?
- Ни с кем. С однокашниками.
- Кто звонил в тот день Хейдару на мобильный?
- Пятнадцать звонков. Два от однокурсницы. Четыре по поводу работы – они с Йоуном согласовывали, когда в пятницу подъезжать на площадку, где должен состояться концерт. Два от родителей: мать спрашивала, не видел ли Хейдар её ключей от квартиры, потом отец перезвонил и сказал, что ключи нашлись. Один от Оули. Один от девушки, которая разыскивала своего приятеля, она спрашивала, не с Хейдаром ли он. Остальных не помню.
- Асгейр Тор. Дважды звонил Асгейр Тор. Преподаватель Хейдара. Один раз в три часа дня, второй раз – в семь вечера. За час до начала сеанса.
Хлинур пошёл на кухню за водой. Поискал таблетку. Невыносимо саднила рассечённая губа. В голове у него всплыло: «Это должен был быть кто-то, с кем Хейдара связывали очень тесные отношения. Деловые, любовные, преступные. Тот, кому он очень доверял или от кого очень сильно зависел».
А ведь судя по всему, Асгейр Тор должен был пользоваться у Хейдара уважением.

- Я не понимаю… - Асгейр Тор хмурился и отступал к стене. Разговор происходил в аудитории. Его не на шутку пугала серьёзность полицейских - а может быть, разбитое лицо Хлинура, придававшее тому вид классического «злого полицейского».
- Вы звонили Хейдару в день его исчезновения. Дважды. О чём вам так не терпелось с ним поговорить?
- Это есть в материалах дела. Я же уже сообщил, что…
- Вы сообщили, что напоминали Хейдару о сроках сдачи работы.
Асгейр добрался до стены и немного осмелел.
- Разве этого недостаточно?
Гвюдрун не отреагировала на утренние осторожные возражения Хлинура, что у Асгейра Тора нет ни малейшего мотива.
- Вы всегда так трепетно относитесь к срокам сдачи работ? Со всеми студентами? Разве не достаточно было студенческой электронной системы и почты?
- Да, но… Послушайте, на самом-то деле я делал ему одолжение, сообщая ему свой номер! Единственное, в чём меня можно обвинить, что я пошёл навстречу студенту, который был не слишком собран!
- О чём вы говорили с ним?
- Кто-то забыл у меня на столе флешку. Я пытался сообразить, кто из студентов это мог быть. К моему столу подходили трое – две девушки и Хейдар. Я не знал телефонов девушек, но Хейдару мне приходилось звонить раньше, так как он пересдавал мне зачёт и… Это долгая история… Я же говорил, что у него были определённые проблемы по моему предмету. Тогда я и оставил ему номер своего мобильного. Заметив флешку, я подумал, что будет проще не ждать до следующего занятия, а спросить его сразу. Ведь на ней могли быть нужные ему материалы. Я подумал, что он, наверное, ещё в университете и сможет быстренько вернуться за ней. В первый раз он не взял трубку. Я поехал домой и только после ужина вспомнил, что так до него и не дозвонился. Попробовал ещё раз – и он ответил.
- Это была его флешка?
- Нет. Мы говорили буквально минуту. Он сказал, что его флешка прямо у него перед глазами, на столе. Поблагодарил за заботу.
Гвюдрун вспомнила первый визит в комнату Хейдара. Она вошла и почувствовала, что шагнула в самое средоточие случившегося. С порога – в тёплую воронку запахов, звуков, цветных пятен, фактур, сочетание которых в каждом доме неповторимо, оно и делает помещение домом именно этого конкретного человека. Эта будничная, развеянная по сотне чёрточек, по мельчайшим деталям индивидуальность сообщала больше, чем заявление родителей и официальные формулировки, потому что била по всем чувствам сразу. Комната, из которой только что вышел её владелец. Ещё не выстуженная его отсутствием. В меру тронутая хаосом, как будто всё в ней взметнуто промчавшимся бодрящим ветром. Ноутбук поверх покрывала, недопитая кола, отзвук дезодоранта, со двора фоном - возня детей, барахтающихся в выпавшем за утро снегу. Да, ярко-оранжевая флешка на пёстром шнурке лежала поверх блокнота и упаковки салфеток для чистки монитора.
- Я пришёл к выводу, что она принадлежит одной из тех двух студенток. На следующем занятии их расспросил, но ни одна не призналась.
- Вы не рассказали об этом. Что такого в этом эпизоде, что нужно было врать? Звонить дважды? Что было на флешке?
- Господи, да ничего! Ничего на ней не было! Только детский мультфильм, а так она была чистая. Новенькая.
- Кому же она принадлежала?
Асгейр Тор начал краснеть. Гвюдрун как зачарованная смотрела на его гладкие щёки.
Он краснел и краснел. От розового – к алому, от алого – к пунцовому. Она никогда бы не подумала, что этот важный осанистый человек может так смутиться.
- Как бы вам сказать… Я… Неловко было говорить. Спустя какое-то время… Видите ли, она завалялась в моём портфеле… Я про неё напрочь забыл… Подумал, что её могли обронить коллеги, которые приезжали накануне с визитом, делегация из университета Хельсинки. А потом мне пришлось воспользоваться ею, чтобы скопировать кое-какую информацию в библиотеке… Свою я забыл, а эта оказалась под рукой… То да сё… Она была рассчитана на большой объём… Удобная… Очень хорошая флешка. Я до сих пор ею пользуюсь.


Никто не обратил внимания на его разбитое лицо.
Он прошёл в душ, долго намыливал плечи и живот, а потом натянул плавки и осторожно, чтобы не поскользнуться (в строгом соответствии с заветами, начертанными на предупреждающих объявлениях), прошлёпал к бассейну.
Несколько раз проплыл по центральной дорожке, посмотрел, как вывалился из трубы-аттракциона худющий паренек, вылез и занял местечко в самой мелкой купели. Джакузи справа был оккупирован бабушками. Растянулся на горячем кафеле, позволил воде покрыть себя теплым одеялом.
Хлинур положил голову на край купели и подставил лицо мелким каплям дождя. По серому небу бежали серые тучи. Усыпляюще тёплая вода уносила в дрёму, и он безуспешно пытался додумать какую-то мысль, связанную с их провалившимся расследованием. Пропавшая девочка, пропавший мальчик, тёплая вода, серое небо. Это была очень простая мысль.
Но ему было так хорошо и спокойно, что он её не додумал.


Перлан был затянут туманом. Чуть более тёмные провалы в колеблющейся мутной взвеси обозначали его башни; полусфера, чуть светлее неба, – купол.
Он задумался в очередной раз, что может быть там внутри. За стёклами. Под куполом, увенчанным гребнем лестницы. Он приходил сюда несколько раз. Несколько раз пытался, прильнув всем телом к стеклянным дверям, различить, что скрывает в своих стенах это странное строение, охраняемое несколькими металлическими скелетами. Они корчились в безумной пляске, насмехаясь над невысокими осинами. Сегодня он понял, что здесь – самое подходящее место. Как расстеленная зелёная скатерть. Машины уже разъехались, двери заперты. Именно сюда нужно идти.
Трава, мокрая от недавно сошедшего снега, стелилась справа налево, как причёсанная крупным гребнем. Она превращалась под ногами в кашу – смесь яркой зелени, рыжих стеблей и земли. Вокруг - полысевшие выцветшие пригорки, запутавшиеся в стеблях скукожившиеся листья. Он выбрал место недалеко от дорожки, среди кустарника чуть выше человеческого роста и низкорослых ёлок, скрывавших их от случайных взглядов, вздумай сюда кто забрести. Ошмётки листвы, трепетавшие на ветвях. Талый снег под кустом. Раскисший грунт тропинки, сбегающей с пригорка в спасительные заросли. Здесь их не побеспокоит никто.
Мимо прошмыгнул самоуверенный рыжий заяц. Пошевелил ушами, покосил карим глазом, разглядывая их без симпатии, подёргал носом и, потряхивая задом, шарахнулся в соседние кусты. Подальше от них. К прогалине с пожухшим клевером.
Тело в чёрной шерстяной кофте, мокрой от росы, тумана и мороси, выгнулось мостиком. В сонном полудетском стоне прорезывались новые ноты. Едва слышный свист. Пронзительная сила. Им оставалось три часа до рассвета. Очень скоро они уйдут в убежище. Но пока здесь, на свежем воздухе, будет безопаснее. И пока его приобретение спит, совершая неведомо для себя последнее путешествие, он будет рядом. Ночь, в которой бодрствование приобрело особый смысл. В ней не было звёзд, весны или тепла. Люди давно продрогли бы, хотя ветер и взял на сегодня выходной. Всё идёт как надо. Это подсказывал инстинкт – ещё один, который, оказывается, у него есть. Ещё один подарок, который он распаковал только сегодня. Он умеет проводить других по этому пути, он безошибочный проводник к чуду, хотя не помнит половины из того, что было с ним самим в ночь, изменившую его. Он просто открыл глаза – было ли до пробуждения всё так же, как происходит сейчас?
Ещё одна дуга, образованная телом у его ног. На локтях и на пятках. В земле от этого рывка к небесам – ямки, быстро заполняющиеся водой. Чавкнул мох. Кофту хоть выжимай, пуговицы блестят в слабом свечении городской ночи. Тоненькие ворсинки встопорщились, на них нанизаны мельчайшие капельки. Волосы тоже мокрые, ещё белее, чем показались ему в первый раз. В каплях дождя и грязи. Пряди разметались по лопухам, выстоявшим под первыми снегопадами. Осталось немного. Подождать, пока уйдёт тепло. Чуть-чуть – и мгновение превратиться в вечность, застывшую единым монолитом. Тело обмякло, но подрагивало. Хороший знак. Из него изгоняется всё ненужное. Слабость. Уязвимость. Тленность. Смертность. Жизнь.
На шоссе, что справа от него, там, за парком, прокралась машина. Другая. Мимо. Конечно, мимо.
Он будет рядом, ведь он давно искал. Он сидел рядом уже пару часов. Совсем немного осталось.

*****

- Я телефон потерял, - говорил Стефан, дозвонившийся ей на работу. - Не представляешь себе, как сложно добыть номер женщины, которая служит в полиции.
- А я думала, ты подался в Словению, - небрежно заметила она.
- Долой Словению – в Словакию! Неа, не в эти выходные.


Гуннар Хавстейнссон опознал Хейдара на новой фотографии и стоял на своём: именно его он видел в баре в Копенгагене. Запросы к датским властям не внесли в дело никакой ясности. Согласно официальным данным Хейдар Эгильссон не въезжал в страну ни в этом году, ни в предыдущие несколько лет. Опрос проживавших в Копенгагене исландцев не дал результата.
Флешка, которую присвоил Асгейр Тор, всё еще служила ему верой и правдой. На ней даже сохранился мультфильм про мумми-троллей.
Поисковый отряд, в очередной раз собранный родителями Кольбрун Фридриксдоттир, обнаружил на вершине одной из соседних гор следы, которые могли принадлежать её. Тщательнейшие поиски в этом районе более ничего не дали.
Тело Яцека Домбровского было отправлено в Польшу, и в официальном заключении было сказано о смерти от несчастного случая.
Стейнар Гримурссон однажды попытался дозвониться в Штаты, чтобы узнать, как дела у Лоры Каммингс, может быть, даже переслать ей вещи, которые она оставила, но ему сказали, что она пустилась путешествовать по миру и уже давно не давала о себе знать. Стейнар расстроился, но как человек деликатный оставил попытки с ней связаться.


Гвюдрун посмотрела на окно, заплёванное дождем. Закрыла папку.
Нераскрытое дело. Тайна, которая не пожелала даться им в руки.
С другой стороны, так ли это? Разве она не нашла того, кого искала? Его отражение встречалось ей в каждой витрине на центральных улицах, эхо его рассыпчатого смеха кружило в каждом дворике в даунтауне. Чьи-то щеки ещё помнили тепло его дыхания. Чернильные росчерки, смятая одежда, интонации, живущие в распечатках разговоров, шутка, отправленная в плавание его устами и до сих пор гуляющая по городу… Тысячи страниц материалов, смирно лежащих до того в архиве, вдруг подали голос и обернулись летописью о жизни. Ей так долго казалось, что у неё в руках россыпь подсказок, которые помогут ей догнать умчавшуюся в небытие тень; теперь она понимала, что в её распоряжении была сама суть. Именно то, что она искала, не понимая, что всё это время он был перед ней. Её дед был прав: она ловила ветер.
Возможно, пройдёт десяток-другой лет, и кто-то другой найдёт ключ к разгадке. А возможно, его просто и не существует.