Название: "Житие Святого Михраила"
Авторы: Анна Янковская
Разрешение: Получено
Краткое содержание: Люди прекрасно знают, что говорит о вампирах вера: вампиров не существует, вампиры — дьявольские создания, вампиров следует истреблять. А что же говорит вампирам их вера — о людях?!
Предупреждение: вампиры
Размещение: не копировать на другие ресурсы без разрешения автора
Работа на литературный конкурс "Трансильвания -2012"




Хриплый вой взрезал ночь, по склону горы зашуршали мелкие камешки. Обгоняя их, кубарем покатился было целый валун, но вскоре замер и развернулся в длинное тело. Упавший вскочил, снова взвыл и, заметно хромая на одну ногу, торопливо поковылял вниз по узкой тропинке.
- Стой, непутевый! - догнал его старческий кашель. Несколько шелестящих шагов, и из-за поворота тропинки выскользнула древняя бабка, закутанная в продранное черное покрывало. Из-под небрежно накинутого на голову платка свешивались седые до прозрачности пряди. - Плащ-то, плащ позабыл!
Тот, кому это было крикнуто в спину, резко остановился, ругнулся, и поспешил назад. Принимая из рук бабки весьма поношенный черный плащ на вылинявшей алой подкладке, он весело спросил:
- Может, все-таки вместе пойдем? Ночь сегодня особенная, жаль пропустить службу. - Он торопливо закутывался в плащ, одергивая капюшон и сражаясь с застежкой. Лицо его лунно засветилось над угольно-черным одеянием. Бабка махнула ладонью.
- Да стара я уж стала... слава Господыне, сотни раз уж была, а из года в год все одно же. А вот принеси-ка мне, внучок, святого причастия, если останется. На вот тебе скляночку, да поспеши, - прошамкала она и, выудив из-за пазухи пыльную склянку темного стекла, сунула в руки внуку. Кивнув, он прыжком развернулся и вновь кинулся вниз по тропинке. Нога, как и положено, болеть уже перестала.
По мере того, как он скачками приближался к подножию горы, от рассыпанных кругом валунов отделялись тени, скользившие в том же направлении. Одна из них, поравнявшись с ним, сдернула с головы капюшон и окликнула бледными губами:
- Эй, Михор, оступишься. Поздоровайся лучше! - Протянув большую белую ладонь, окликнувший схватил Михра за край плаща. Тот и впрямь поскользнулся на камне и вновь полетел на землю, повалив и приятеля. Прокатившись пару шагов, они не без труда расцепились и поднялись на ноги.
- Да чтоб тебя, Дында... второй раз за сегодня. - Подняв подол плаща к глазам, Михор огорченно разглядывал свежую прореху. - И плащ отцовский опять порвал.
Дында хохотнул и шлепнул его по плечу. - Ну прости, прости! Ты ж как всегда — несешься, не разбирая дороги. Ладно, поторопимся.
Вдвоем они пробежали еще пару десятков шагов и нырнули в густую тень огромного валуна, расползшуюся в темноте подобно пролитому дегтю. За боком валуна обнаружилась расщелина шириной в пару ладоней, ведущая внутрь горы. Приятели протиснулись сквозь нее и, пройдя несколько шагов в беспросветной тьме, вывалились в просторную пещеру, будто выдолбленную в недрах горы. Ближайшую ее часть освещала дюжина огромных свечей, длиной достающих до плеч, а шириной в обхват двух ладоней. Дальний край терялся в тенях и пропадал за плотными рядами спин. В пещере утихал негромкий гул, в котором нельзя было различить ни слов, а все лица были в ожидании повернуты к самому темному углу.
- Сейчас накормят благостью по самую глотку, - шепнул Дында в ухо. Михор кивнул, не сводя напряженного взгляда с теней, укутывавших дальний край. В глубине что-то шевельнулось, и по пещере прокатился радостный шорох, тут же разбившийся о выступившую из темноты высокую фигуру. Под спускавшимся до глаз капюшоном нельзя было различить лица, но властного жеста длинной руки хватило, чтобы в пещере воцарилась тишина. Толпа благоговейно оцепенела.
- Братья и сестры! - зазвенел высокий голос. - В этом собрании добрых верующих моя душа ликует! Возблагодарим же милостивую Господыню за дарованные нам блага!
Дында украдкой пихнул Михра в бок и демонстративно зевнул, скривив лицо. Михор ткнул его локтем в ответ и вновь вперил взгляд в священника, чувствуя, как внутри нарастает знакомый с детства религиозный восторг. На циничную физиономию Дынды он не смотрел. Свечи потрескивали, испуская ароматный дурманящий чад. Священник продолжал, и его слова эхом отражались от свода пещеры:
- Неисчислимые благословения ниспослала нам милосердная Господыня, и этой ночью, братья и сестры, свершится таинство, подтверждающее Ее любовь к нашему народу. Когда Господыня захотела населить созданную Ею землю, она слепила Прародителя из обломков мрамора и вдохнула в него жизнь. Но не было Прародителю пищи на земле, и скитался он страждущим. Тогда Господыня, в милосердии и сострадании, дала ему припасть к своему запястью и напоила своей кровью, а затем создала из куска дерева людей для утоления жажды Прародителя и его потомства, коих Она возлюбила. Давайте же воздадим безмолвную хвалу чудесной Богине, Матери, что заботится о нас и отвечает на наши молитвы.
Священник склонил голову, его примеру, старательно шевеля губами, последовала паства. Михор торопливо уткнулся взглядом в каменный пол, вызвав в голове сияющий образ Господыни — такой, какой являлся к нему с раннего детства, уже семьдесят с лишним лет. Со стыдом он вспомнил, что в последний раз, удерживая за плечи бьющуюся жертву и вгрызаясь в ее горло, он и не подумал возблагодарить Богиню, и торопливо попросил прощения. Язык вспомнил вкус крови, рот наполнился слюной. По прошествии минуты священник вновь возвысил голос:
- Большинство из вас — праведники, кто, насыщаясь, благодарит Великую Господыню за то, что Она обеспечила нам вечную пищу и позволила поддерживать нашу жизнь. Однако есть и те, кто принимают свою добычу за должное, забывая о Той, что ради нас сотворила людской род. У нас есть и иные грехи, ибо мы лишь твари земные. Но через святое причастие мы сможем очиститься и избавиться от наших прегрешений, ибо на то воля Вечной Матери, вездесущей Богини. Этой ночью я призываю вас к причастию, чтобы вы возблагодарили Господыню за жизнь и пищу, что она даровала, и очистились от земной грязи. Путь к святости лежит через кровь! Пейте и молитесь, братья и сестры!
На последних словах его голос зазвенел и тут же ссыпался в шепот, когда он отдал распоряжения двум дюжим молодцам, тут же скрывшимся в тени. Михор нащупал пальцами в кармане склянку и языком — разом удлинившиеся во рту клыки, что миг назад лишь слегка выступали за пределы челюсти. Обернувшись, он увидел, как на лице Дынды насмешливое выражение сменилось нетерпеливым, а в глазах зажглись голодные огоньки. Поймав взгляд Михра, он пожаловался вполголоса:
- Месяц во рту ни капли... А сейчас хоть глоточек, и то дело.
Толпа заметно оживилась. Близстоящие облизывали тонкие белые губы, многие сбросили капюшоны. Чуть поодаль Михор заметил Шоншу, чью копну рыжих волос можно было легко принять за пламя свечи. Она помахала ему - улыбнуться ей мешали белоснежные клыки, спускавшиеся до острого подбородка. В детстве Михор ей люто завидовал, а затем перестал — на охоте этакие клинки были не лучше, а то и похуже его собственных средней длины. Зато, слава Господыне, в другое время они не отрастали и целоваться с Шоншей не мешали. Михор сощурился и подмигнул, качнув головой в сторону выхода. Она дружелюбно оскалилась.
Продолжить флирт на языке жестов Михор не успел — из дальнего края донеслись шаги. Спустя миг перед толпой вновь появился священник, а за ним четыре крепких руки, будто мешок, выволокли девицу. Ее руки были связаны толстой веревкой, голова безвольно свесилась на пышную грудь, с которой полусползла ткань разорванного платья. Она стонала и, кажется, плакала. Длинные светлые волосы были намотаны на кулак одного из притащивших ее, а веревка кончалась в руке священника. В ноздри, в голову Михру ударил чудный, сладчайший запах пота и ужаса. Человек.
- Благословенные дети великой Богини, - провозгласил священник. - Радуйтесь! Сейчас мы отведаем Ее милости и станем чисты! Эта девка была сотворена по Ее воле для нашего насыщения и очищения. Славьте Господыню!
- Славьте! - взревел Михор вместе с толпой.
- Будьте спокойны, братья и сестры, и помните — хватить должно каждому, поэтому не давайте себе воли! Лучше спуститесь после обряда в деревню и утолите свою священную жажду. Эта ночь — ночь святая!
Голос священника ввинтился в потолок. Не в силах долее сдерживать себя, он лязгнул удлинившимися клыками и опустился на колени, припав к горлу девки. Та взвизгнула в смертном ужасе и рванулась ползти прочь, но была прикована к месту тремя парами рук.
Картины дальнейшего представали перед Михром в застившем глаза тумане. Черные плащи обволокли девку, и сквозь них не пробивались ее вопли. Она долго не слабела. Даже когда Дында неохотно отодвинулся и наступила очередь Михра, ее пришлось стукнуть ребром ладони по шее, чтобы утихомирить. Девка тут же обмякла, и очередь начала двигаться стремительней. Михор вытер рот и спрятал наполненную склянку; соленый вкус крови лишь растравил его жажду. Краем глаза он увидел Шоншу, с ее подбородка капала кровь. Дикими глазами она глядела в никуда, и вдруг, яростно облизнувшись, кинулась к выходу из пещеры. За ней с рычанием устремились многие другие. “Забыла об уговоре”, с сожалением, но мимоходом отметил Михор. Как бы эта ночь не стала роковой для деревушки, лежащей у подножия их горы.
Эти мысли будто прочитал священник, подошедший сбоку. Он успел вполне овладеть собой и на столпотворение у причастия глядел снисходительно.
- Плохо я сделал, что посоветовал им спускаться вниз, - будто сам себе проронил он, на самом деле обращаясь к Михру. - Как бы не вырезали всех.
- В такую ночь распаленные жаждой предпочтут добраться до большого города, где больше добычи, - охрипшим голосом возразил Михр. Священник кивнул:
- Ты прав, сын мой. К тому же главная цель достигнута — мы причастились и очистились. Скажи, чувствуешь ли ты необычайную легкость в теле и стремление воспарить душой к небу?
Михор прислушался к себе. Легкость в теле была, а вот душу к грешной земле пока кое-что пригвождало.
- Святой отец...
- Да, сын мой?
- Путь к спасению лежит через утоление жажды кровью. Отчего так?
Священник чуть нахмурился.
- Ты плохо читал священные книги, сын мой. Давай выйдем наружу, чтобы нас ничто не отвлекало, и я повторю тебе слова твоих учителей.
Они пересекли наполовину опустевшую пещеру, протиснулись сквозь расщелину и очутились на бархатном воздухе ночи. Над головой нависала томная, полная луна, ленясь освещать землю, и потому гора и ее подножие тонули в благословенном мраке. Кругом царило безмолвие, и даже снизу, от кучки неосвещенных людских домов, не доносилось ни звука. Священник удобно прислонился к боку валуна и наконец откинул с лица капюшон. Его клыки еще не приняли обычных размеров, но уже умещались во рту, позволяя говорить свободно. Он помял длинными пальцами свой рукав и произнес:
- Славная ночь. На прошлое причастие, помнится, бушевала страшная гроза, и ливень тушил даже самую неистовую жажду. Сейчас же... - он усмехнулся. - Ты спрашиваешь, сын мой, почему мы спасаемся кровью. На первый взгляд, все просто. Кровь — источник и топливо для нашей жизни. Без нее — смерть. Но это лишь поверхностный ответ. Нас сотворила Господыня и велела пить кровь. Это, как ты знаешь, третий завет. Назови-ка мне, кстати, первые два.
- Почитать Господыню как Мать и единую Богиню, и жить Ее детям мирно, соблюдая Ее законы, - скороговоркой выдал Михр твердо заученные слова.
- Хорошо. Значит, насыщаясь, мы исполняем Ее волю, что верно и праведно. Но, как я уже говорил этой ночью, Прародитель впервые испил крови из Ее запястья. После этого Господыня возлюбила свое создание и приняла его как сына, дав ему жену, потомство, и пищу. Как думаешь, если бы Прародитель, умирая с голоду, научился грызть камни, была бы Господыня так милостива к нему?
Михор неуверенно качнул головой.
- Вот и по нашей вере выходит, что нет. Богословами, изучающими тексты священных книг, доказано, что благословения на наш народ излиты как следствия того, первичного кровоиспития. Поэтому, когда мы пьем кровь, мы как бы приближаемся к Господыне, повторяя совершенное Прародителем. Это на самом деле непостижимо нашему уму, но если ты веруешь в чудесную силу Богини, то... однако ты утомился? Прости. Есть ли у тебя еще вопросы?
Поспешно проглотив зевок и внутренне напрягшись, Михор зажмурился и задал вопрос, за который однажды получил по загривку от учителя:
- Святой отец, ведь Господыня сотворила не только нас, но и людей? Может ли быть такое, что мы все — Ее дети?
Он нервно сглотнул, однако священник лишь улыбнулся.
- Конечно, может. Мне самому это приходило в голову. Однако я каждый раз вспоминал, что Прародитель был создан из мрамора, а люди — из песка, и неясно, кто именно положил начало их ничтожному роду. Почему ничтожному? Ты сам знаешь, как просто убить человека. Вонзить клыки в артерию, и в твоих руках бьется почти покойник. А чтобы убить одного из нас? Большинство ран затягивается в считанные минуты, не говоря уже о мелких травмах. Наши органы чувств куда совершенней, ум острей, а в пище мы нуждаемся куда меньше. К тому же, живем мы в десятки раз дольше, и это возвращает нас к долговечному мрамору и легко рассыпающемуся песку.
Он помолчал, глядя на луну и теребя воротник. На его мертвенно-белом лице утесами выделялись скулы и глубокими провалами темнели глаза. Из расщелины выскальзывали тени и бесшумно устремлялись вниз по узкой тропе. Многие, однако, предпочитали подпрыгнуть, перевернуться в воздухе и, срастаясь воедино с плащом, улетать к человеческому городу к югу от горы, где трупы вызывают меньшую панику, чем в деревне. Горизонт не угадывался в ночи, а значит, до рассвета было еще очень далеко. Полоща крыльями, ночные бабочки вились кругом расщелины, откуда тонкой струйкой изливался свет. Тягучий тяжелый запах цветущих растений развеивался легким ночным ветерком.
- Итак, сын мой, - с некоторым усилием вернулся священник к разговору, - все это доказывает, что мы — избранные Господыней, а люди сотворены исключительно ради нас, чтобы мы питались, славили Мать и очищались через ее дар. Они ничтожны и после смерти обратятся в прах, а мы обретем вечный кров в Ее небесных чертогах. Ты что-то хотел еще уточнить?
Ему явно наскучила беседа. К тому же его призывали обязанности проследить за оставшейся в храме паствой и избавиться от тела. Если понадобится — добить. Или допить. Не давая себе времени передумать и смалодушничать, Михор выпалил на одном дыхании то, что уже давно тяжелило грудь:
- Почему бы людям тоже не очищаться через кровь? Они нам младшие братья, значит, наш долг — наставлять их на пути к спасению! Если мы пьем их кровь, то они могут пить чью-то еще, друг друга или животных, или даже нашу!
Он понял, что переступил некую грань, когда священник без лишних слов взял его одной рукой за горло и приподнял над землей. Удерживая Михра на весу, он проговорил ледяным голосом:
- Сказанное сейчас тобой — отвратительная ересь. Я списываю это на возбуждение от причастия и твой юный возраст. Но смилуйся над тобой Господыня, если ты где-то ее повторишь. Подумать жутко, что бы сделалось, если бы люди встали на наш путь спасения. Они жалкие слабые твари, и Господыня не предусмотрела иного. Запомни это навсегда.
Священник выпустил Михра, и тот шлепнулся на землю. В ошеломлении приподняв голову, он смотрел, как священник растворился в расщелине. В голове давились и исходили соком мысли, словно забродившие виноградины, пересыпанные галькой.
Он лежал еще долго. Видел, как из храма вынесли и деловито потащили к недалекому обрыву молочно мелькнувшую тряпку, подметавшую землю бахромой светлых волос. Видел, как вдалеке истончилась и заалела небесная тьма, тая под натиском первых лучей солнца. Видел, как возвращались другие. Они тяжело приземлялись и неспешно брели к своим жилищам, на ходу стягивая и сворачивая плащи. За ними плыл едва различимый, но еще жгучий запах чужой крови. В своих лачугах, тесно прилепившихся ко склону горы, они скоротают день за болтовней и сытой дремотой. Он мог бы смешаться с ними и укрыться под родной крышей, или отправиться с Дындой бродить по пещерам, или разыскать Шоншу. Но он остался лежать.
Лишь когда из-за горизонта показался сияющий край, Михор с трудом поднялся. Подобрав плащ, он начал медленно спускаться вниз по тропе. По опустевшей округе разносились лишь его шаги. Прозрачный воздух раннего утра приятно холодил кожу. Извилистая тропа то и дело ныряла между валунами, а то и вовсе терялась в россыпи мелких камней. Но Михор не опасался сбиться с пути — этой дорогой, кратчайшей к человеческой деревне, он ходил редко, но его вел человеческий запах.
Уже почти спустившись, он вдруг содрогнулся. За спиной возвышалась громада — часть взгорья, вздувшего равнину. На прочих горах жили иные общины, а у их подножий ютились другие деревни. Но мысли Михра сейчас занимала лишь одна, куда весело вбегала утоптанная дорога, окаймленная лужами. Хоть час был ранний, жизнь в деревушке уже шла своим чередом. Из курятников заполошным горошком катились куры, хозяйки перекликивались из своих дворов. Несколько мужиков с утра пораньше околачивались у придорожного кабака, с надеждой поглядывая на безжалостно замкнутую дверь. Туда-сюда шныряли собаки и босоногие дети. Парком исходили несколько свежих лепешек, красноречиво повествуя о том, что коровы уже отправились пастись. Приземистые домишки глядели друг другу в окна. На одной из жердочек ближайшего заборчика воинственно торчал огромный горшок.
Михор расправил плечи. Еще ни разу не доводилось ему бывать в деревне при свете дня. Еще не успел отброшенный плащ опуститься наземь, как он решительно зашагал к домикам. Помоги, о Господыня, почти беззвучно прошептал он.

Мамка послала меня отнести миску яиц тетке Афоне, что живет на околице. Потому я и увидал его первый, покуда он был на подходе к селу. Хорошо, я уж возвращался, а то б побились яйца как пить дать, миску-то я выронил со страху. Длиннющий, как жердь, зеленый, как папаша опосля разгульной ночки в кабаке, когда мамка его поутру скалкой охаживает. Я-то, ясно, не сразу сообразил, что за птица. Думаю, ну идет человек, и пусть себе идет. Мало ль с каких краев странники до нас добредают, летом особенно. От нас к закату лежит Порешкино, куда купцы на знатную ярмарку съезжаются со всех стран, да стольный град Кипчуга к югу. Тут мимо нас и возы-караваны, и пешие, и даже князь Дудецкий проезжал однажды. (Видал я его издалека — ну как есть рыло свиное.) Так и денежки притекают потихоньку, когда проезжие поужинать завернут иль ночевать. Соседи у нас, правда — не приведи Боже нагрянут в гости. Упыри в горах живут, по ночам спускаются и кровь у добрых людей высасывают. Хоть и не видал я их ни разу, но мамка меня в детстве стращала крепко. Да вот ночью у соседки нашей дитё умыкнули. Та, правда, не шибко убивается. Поревела для виду, да и пошла дюжину оставшихся кормить. Но все ж душа живая сгинула, жалко. Батюшка говорит, что вскорости соберемся всем миром, несколькими селами, и пойдем богомерзких гадов истреблять, как того вера наша святая велит. Давно пора, я думаю. Дитенок-то славный был, я его на рыбалку с собой брал пару раз.
Так вот про этого, зеленого. Струхнул я маленько, но виду не подал. Вперед себя пропустил и пошел следом, смотреть, что будет. Дошел он до середины села, где дома расступаются и церковь стоит, и вдруг повалился наземь, чуть не в грязь. Тут уж все на него вылупились, а он лежит себе, будто молится. Потом подымается и ведет круг себя черными глазищами, меня аж мороз подрал по коже. Народ повысыпал из домов поглядеть на это диво, а он закричал, как зверем взвыл:
- Люди! - да жалостливо так, будто на пожаре погорел и пожить просится. - Люди! Я принес вам истинную веру!
Мы меж собой глядимся, видно, скорбного умом черти принесли. Какую еще истинную веру, когда ни одного поганого язычника в селе нету? А этот уж завелся:
- Вы живете во тьме, не зная пути к спасению! И некому вас научить! Живете и умираете, как животные, потому что мы, ваши старшие братья, отказываемся видеть в вас разумных существ. Но знайте, люди — нас всех сотворила Великая Господыня, и вы такие же дети ее, как и мы.
Тут уж мне это все перестало нравиться. Еретиканством у нас никто не увлекается, у батюшки с этим строго. Его бы сюда, кстати, разобраться с этим пришлецом, вразумить да и отправить восвояси. Куда это он запропастился? Вижу, другие тоже заозирались, на церковь смотрят пристально. А этот частит без передыху, как только глотки хватает:
- Нас Господыня сотворила из мрамора, а вас из песка нам на пропитание, потому мы и довлеем над вами. Но и мы, и вы всего лишь грешники, поэтому нет нам спасения, пока не очистимся согласно Ее заветам. Всю земную грязь, что на нас налипает, надлежит смывать причастием. Кровь — вот источник святости и жизни. Я считаю, что люди тоже должны пребывать подле Вечной Матери. Как это возможно, спросите вы, ведь мы приравнены к животным? Я принес вам ответ! Люди! Вы должны пить кровь! Я вам дам причаститься собственной кровью ради вашего спасения, а начинать нужно с невинных детей!
Мы шарахнулись от него, как от чумного, а некоторые мужики, гляжу, уж сжали кулаки. Что за пакостные речи он вел? Как есть блаженный. Да и сам про жизнь кричит, а бледен как смерть, краше в гроб кладут. Вдруг выхватил он из одежды какую-то склянку. Притянул к себе соседскую Ашутку и вылил ей в рот какую-то бурую жидкость, вида препротивного. Ашутка взревела, а мать ее еще громче. Но не успела она кинуться на обидчика, как сквозь толпу протолкался запыхавшийся батюшка. Подскочил он к пришлецу, а как взглянул на него, так весь краской налился. Борода его встала торчком, в горле забулькало. Молвить он сумел не сразу, а лишь наставил на безумного указующий перст. Но уж как продышался...
- Братие! - завопил он не своим голосом. Мужики заворчали, бабы навострили уши да прижали покрепче детей. - Это же горная тварь, что оскорбляет своим нечистым дыханием небесный свод! Упырь пришел, чтобы поглумиться над нашей святой верой и загрызть кого-то из нас! Хватайте его да изничтожьте, чтобы не совались более сюда мерзкие создания, слуги дьявола!
Упырь! Я в ужасе уставился на него, упомнив, как попался ему на дороге. Возблагодарив Господа за спасение, я неуверенно подступился к чудовищу, но меня опередили мужики. Окружив упыря, они засучивали рукава, а кто-то запустил в него увесистым камешком. Упырь взвыл, хоть говорят, что они боли не чувствуют. Но сейчас-то он ею укушается сполна.
- Постойте! Что вы творите, люди! Дайте досказать! - закричал он умоляюще, лапы свои ко мне протянул. Я попятился. - Не бейте меня, я вам друг!
- Не слушайте, люди добрые! - заглушил его батюшкин бас. - Дитя зла творит речи сладкие, но после ужалит ядовито! - Он обрызгал гада святой водицей. Я ожидал, что тот тут же разлетится клочками гнилого мяса, но он лишь утерся рукавом и уставился изумленно. Открыл было рот продолжать свои лживые увещевания, но мужики рассудили, что касаться освященной твари уже можно, и принялись за дело. Я крутился ужом, но сквозь их спины ничего не было видать. Пришлось ждать, пока они, утирая пот, не расступятся. Упырь лежал на земле, прикрывая голову руками, из гнусного рта текла кровь. Крепок, подумал я с невольным уважением, человек бы уж кончился в муках.
- Э, так дело не пойдет, - крикнул батюшка, кому рук марать не положено. - В священных книгах написано, что надобно гада в грудь разить! Несите топор или кол!
В нашем дворе, что в двух шагах от церкви, валялись осиновые колья, папаша их намедни вытесал забор крепить. Я метнулся туда-сюда и вручил один батюшке. Тот глянул на меня неистово:
- Что ты мне его суешь, отрок! Вон Михе отдай!
Миха, бык в человечьем обличье, выхватил кол у меня из рук. Упырь тоненько взвыл и пополз, но Миха живо пригвоздил его к земле сапогом, размахнулся и, крякнув, всадил кол прямо в упыриную грудь.
Честное слово, не знал бы, что это богомерзкая тварь эдаким криком кричит, прослезился бы от жалости. Да и бабы с девками кругом, гляжу, глаза отворотили, детишки захныкали даже. Было лицо упыриное с прозеленью, так белее снега сделалось. Вцепился он пальцами, как когтями, в кол, поднатужился и вытащил из груди, отшвырнул в сторону и даже на локти опереться попытался. Миха аж встал в изумлении, собрался было кол на место водворить да провернуть. Но тут из жуткой дырки хлынула черная ядовитая кровь, упырь обмяк, а Миха мигом затесался в толпу. Видно, опасался загрязниться и потравиться насмерть. Батюшка приволок из церкви мало не ведро святой воды и теперь лил на упыря, а тот и не утирался. Лишь когда вода потекла из его раскрытого рта вперемешку с кровью, мы осознали — повержена тварь во славу Божию.
- Фу-у, - сказал батюшка, утирая лоб. - Возблагодарим Создателя, чада мои, за избавление. Миха, ты Божье орудие, понял?
- Чаво тут не понять, - пробасил Миха, с опаской косясь на труп. - А с этим-то чаво? Делать, то ись?
Батюшка отмахнулся досадливо:
- Как что? Сжечь, разумеется. Соберите за околицей костер, до ночи нужно прах его развеять, а то оживет и всех перегрызет, проклятый!
Кто-то обнаружил на дороге черный шерстяной плащ на алой подкладке, явно упыриный. Хотели было жребий бросить, кому достанется, но батюшка велел накрыть им мертвого упыря да так и сжечь. Мало ли какое колдовство в нем таится.
Так и живем с тех пор. Миха ходит князем, упыри к нам боле не шастают, видно, убоялись Божьего гнева. Либо Господь их всех изничтожил в их поганом логове. Заворачивал к нам в село на пути в Кипчугу его преподобие епископ Крошенский, так батюшка ему все рассказал с подробностями. Епископ хвалил. Говорил, будто благословит грядущей весной поход в горы, в который каждый вооружится осиновым колом. Надеюсь, возьмут и меня.

Под конец рассказа девчонки почти рыдали, а мальчики сидели насупившись. Что класс у нее впечатлительный, Клота поняла уже давно. Поскольку на уроках веры, в особенности в житиях святых, кровавых историй было в избытке, она старалась опускать опасные для детской психики моменты. Впрочем, дети все равно расстраивались. А сегодняшняя тема, житие святого Михраила, была болезненной для нее самой. Она помнила этого нескладного юношу, почти мальчика, который сгинул в человеческом селении, хоть в то время была отнюдь не пожилой учительницей начальной школы, а беззубой девчонкой с рыжими косичками. С ним гуляла ее старшая сестра, и Михор частенько заглядывал к ним в жилище. Бедный, бедный...
Клота вздохнула, а одна из девочек, шмыгнув носом, спросила, блеснув пока не отросшими клычками:
- А почему его убили?
- Видишь ли, Лолечка, - Клота ласково ей улыбнулась, - люди вообще часто нас убивают. Они считают, будто злые и хотим их погубить. Они не знают, для чего их создала Господыня. Они верят в ложных богов. Святой Михраил, как вы сегодня узнали, проповедовал им истинную веру и принял мученическую смерть.
- Но это же неправда! - звонко перебил Додик, сын священника. - Папа говорит, что люди не могут спастись, потому что они просто наша еда!
Как же Клота устала от бесконечных реверансов в сторону различных толкований священных книг и житий. Пару столетий назад Владыка Пресвятой Церкви возвел мальчишку Михра в ранг святых, но до сих пор не все священнослужители согласились с этим. К несчастью, местный священник входил в их число.
- Владыка повелел чтить святого Михраила как ревнителя веры, - беспомощно сказала она. Мальчик набычился, собираясь защищать мнение отца, но Клота ловко отвлекла внимание класса:
- Пора становиться на молитву!
Дети послушно соскользнули с валунов, на которых чинно восседали полукругом во время занятий. Давалось им это нелегко, но Клота верила в воспитание у детенышей навыков долгого, неподвижного сидения в засаде в неудобном положении. Самое насущное умение для охотника. Правда, детям заметно не хотелось вновь замирать, стоя на коленях. Они всячески оттягивали этот момент, пересмеиваясь и даже пытаясь играть. А некоторые, в том числе Додик, украдкой проверяли свои клыки — не отросли ли наконец? Клота усмехалась про себя, глядя на них и вспоминая свое собственное жгучее детское нетерпение. Ничего, придет время, когда они учуют свою первую добычу — человеческого ребенка — и научатся впиваться и убивать. Всему свой черед, слава Господыне.